Дело о проклятом мече - Лариса Куницына

Он отлетел и ударился спиной и затылком о выщербленную колонну. На миг потеряв сознание, он тут же очнулся и с ужасом увидел, как колдун с окровавленной бородой двинулся к нему. Вокруг его массивной фигуры появилось призрачно-голубое сияние, глаза светились так ярко, что хотелось отвести взгляд, потому что они прожигали насквозь. Колдун поднял посох и направил его в Марка фосфорицирующим в полумраке черепом, из глазниц которого смотрело что-то жуткое.

Марк прижался спиной к холодной колонне, нащупывая среди каменной крошки булыжник потяжелее, и при этом понимая полную бесполезность такого жалкого оружия. Он почувствовал, как его и без того замёрзшее тело, истратившее, кажется, последние силы на этот отчаянный рывок, цепенеет под жуткими взглядами колдуна и его черепа. Что-то страшное и древнее вытягивало из него жизнь, и Марк с отчаянием думал, что в этот раз уже не спасётся.

А в следующий момент между ним и колдуном закружился белый смерч из миллионов мерцающих снежинок, и в его глубине возникла призрачная фигура, которая вскоре приняла очертания высокого человека в серебристых одеждах, развеваемых ветром. Марк видел лишь его длинные белоснежные волосы, украшенные на макушке высоким пучком, в который была воткнута блестящая шпилька со старой бирюзой.

Колдун замер от неожиданности, а потом выбросил вперёд руки, с которых сорвалась темная, дымная стена и покатилась к Марку, но её остановила мерцающая полусфера, окружившая человека в белом. Он взмахнул рукой. Сном острых ледяных игл устремился в колдуна. Тот лишь на миг потерял самообладание и отпрянул, и тут же перед ним оказался Джин Хо в человеческом обличии и с размаху прилепил ему на лоб бумажку со своими письменами. Колдун замер, фигура в белом начала таять, подобно туману, а Джин Хо как-то странно подался назад и начал оседать вниз.

Марк испугался, но на сей раз не за себя, и это придало ему сил. Он рванулся вперёд, подхватил лиса на руки и вместе с ним опустился на колени. Колдун стоял, сверля Марка злобным взглядом, а потом вдруг пошевелился и медленно, с натугой поднял руку, распростёр над ними раскрытую костлявую ладонь с острыми, как когти ногтями, вокруг которой змеились холодные языки голубого пламени.

Марк, как заворожённый, смотрел на них, чувствуя свою беспомощность перед этой смертоносной магией. И вдруг что-то ярко блеснуло, он вздрогнул и в следующий момент увидел, как из живота колдуна выскользнули три хищных острия. Сияние вокруг его ладони исчезло, он со смятением глянул на торчащие из его тела клинки, пошатнулся и, запрокинув голову, странно завыл. И где-то далеко в горах откликнулись воем волчьи стаи, в небе что-то загрохотало. Башня содрогнулась, и с проломленной крыши посыпались обломки гнилых досок и какой-то мусор. А вокруг клинков заполыхало яркое рыжее пламя, которое разрасталось, стремительно пожирая чёрную плоть Ройдерна. Он пошатнулся и упал на плиты, быстро догорая, как соломенное чучело.

Марк, обнимал лиса, глядя на странный меч, торчащий из горки серого пепла, рядом тускло поблескивал почерневший метательный нож и несколько закопчённых амулетов. А потом с гор налетел порыв ветра, поднял с каменных плит мутное облако и сдул его в пропасть. Марк вздохнул и посмотрел на своего рыжего друга, который лежал на его коленях. Длинные ресницы дрогнули и веки приоткрылись. Зелёная радужка блеснула изумрудными искрами и, приподнявшись, Джин Хо осмотрелся по сторонам.

Колдуна рядом не было. Над ними возвышался человек в чёрном балахоне и маске, скованной из железных полос.

— Зачем ты его убил? — раздался возмущённый крик Сигвальда. — Ты с ума сошёл? Схватите этих двоих!

Он указывал на Марка и Джин Хо. Человек в чёрном снял маску и откинул назад капюшон, из-под которого показалась лохматая грива с проседью. Комендант Аморис мрачно смотрел на своего сеньора. За ним и остальные сняли маски. Это были рыцари гарнизона, а также Ламбер, Клеман, Делаж и Эдам. Конечно, этот мальчишка не мог пропустить такое веселье!

Но наибольший ужас графа Эмберлейна вызвало то, что под одной из масок скрывался его кузен, которого он считал мёртвым. Увидев его, Сигвальд испуганно обернулся, посмотрел на гроб позади себя и попятился за алтарь. Ролан хмуро смотрел на него.

— Ты же мёртв! Я сам убил тебя! — растерянно бормотал граф.

— Ты пронзил своим мечом тело несчастного Седрика, которого до этого убили ради твоего развлечения, — ответил де Валон, скидывая капюшон с головы. — Он лежит в этом гробу. Перед ним ты не хочешь извиниться? Может, и его имя ты собирался начертать в своём поминальном храме? Как ты жалок, Сигвальд! Неужели ты, и правда, думал, что боги возвели бы на трон северных гор такое неблагодарное и жалкое чудовище? Кто бы поверил в то, что такой жестокий, безумный негодяй смог бы стать добрым правителем? Ты даже своих родичей и друзей не щадил, ты нарушил клятвы, которые как сеньор дал своим рыцарям, ты даже на меня руку поднял! Как ты мог, Сигвальд! Я же всегда относился к тебе, как к младшему брату, помогал во всём, защищал, брал на себя вину за твои шалости. Я был верен тебе, как главе рода… А ты!..

Он задохнулся от обиды, и его лицо исказила душевная боль.

— Ты не прав, брат, — продолжая пятиться, пробормотал Сигвальд. — Не прав. Я всегда любил и ценил тебя. Я убил тебя потому, что восхищаюсь твоей отвагой и верностью. Только такой бесстрашный герой достоин принести свою кровь на алтарь Калберна. Это было нелегко, Ролан, поверь мне. Я решился на это под действием обстоятельств. Я рад, что ты жив. Очень рад, правда. Мы же всё забудем, верно? Хочешь, я отдам венец графов Эмберлейнов тебе. Ты же более достоин его и справишься лучше…

— Хватит лгать! — в отчаянии прокричал Ролан. — Почему ты всегда лжёшь! Ты и в детстве обманывал и меня, и своего отца, и Эрнила! Ты сваливал на меня свои грехи, убеждал графа Элрика, что Эрнил ругает его за глаза, а тому говорил, что отец сердится на него за то, что на самом деле сделал ты! Ты всегда был таким, маленьким, скользким слизняком! Я думал, что со временем ты изменишься, поумнеешь, что у тебя появится понимание о чести и благородстве. Но ты остался прежним. Ты пытаешься вызвать жалость, но за униженными речами прячешь гордыню. Ты улыбаешься, сжимая за спиной меч. Ты никогда