Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

года назад её объявили расстроенной в рассудке, и лавка её отошла в чужие руки. Свидетельство писал Аристарх Модестович. Найти её нынче можно на Апраксином, она сидит при лавке. Только предупреждаю, Михаил Алексеевич. Она с того разбирательства чужих людей боится пуще огня.

Важное уточнение. Однако… С такими пациентами я работать умею.

Хирурги привыкли, что люди их боятся. Такова уж издержка профессии!

В итоге на Апраксин двор я поехал назавтра, с утра.

Ознобишину я увидел сразу. Пожилая купчиха в тёмном платке сидела в углу за конторкой, перебирала счёты, и пальцы её ходили по костяшкам быстро и ладно. Никакого расстройства в этих пальцах не было.

— Фёкла Савельевна? — спросил я от дверей.

Она не подняла головы.

Приказчик за прилавком хмыкнул.

— Громче кричите, сударь. Тётка глухая, как пень. Ей хоть из пушки пали.

Я стоял посреди лавки.

Тут я и понял. Ранее такой информацией я не обладал.

Она глухая.

Я подошёл ближе, встал так, чтобы свет из окна падал на моё лицо, и сказал раздельно, не крича.

— Здравствуйте, Фёкла Савельевна. Я лекарь.

Она вскинула глаза. Поглядела на мои губы, на лицо, опять на губы.

— Здравствуй, батюшка, — ответила она ровно и разумно. — Коли по товару, так это к зятю. А коли ко мне, так говори лицом, я по губам разбираю.

По губам. Она читала по губам, как читают все, кто оглох взрослым, и наловчилась, видать, давно.

— Давно не слышите?

— Да с горячки. Три года тому лежала в жару, ухи и заложило. — Она произносила слова чуть плоско, как говорят глухие, но каждое стояло на своём месте. — Сперва звон стоял, после и звон ушёл. Совсем слышать перестала.

Я задал ей ещё десяток вопросов, про лавку, про торговлю, про счёт, и на каждый она ответила так, что иному зрячему и слышащему впору поучиться. А потом я отошёл ей за спину и сказал обычным голосом:

— В лавке пожар.

Она продолжила перебирать счёты.

Приказчик у прилавка заржал. А мне было не до смеха, потому что картина у меня полностью сложилась. Всё теперь было ясно.

Её приводили на комиссию. Не знаю кому это было выгодно, но роль тут свою сыграл именно Красовский.

И картину той комиссии я представил уже.

Чиновники за столом, лекарь от казны. Вопросы задают вслух, в затылок, сбоку, из-за бумаг. Женщина не отвечает или отвечает невпопад, оттого что губ ей не видно. Час такого разговора, и всякий писарь выведет то, что им надобно. Расстроена в рассудке, на вопросы не отвечает, речам не внимает.

Так ещё плюс ко всему Красовский поил её опием чрезмерно. О чём тут говорить?

Она была не безумна. Она была глуха. И всякий лекарь, у которого есть мозги, установил бы это за четверть часа, если бы хотел установить.

Красовский не хотел.

— Фёкла Савельевна, — сказал я, воротившись к свету. — Я к вам по делу, и дело моё вот какое. Того лекаря, что писал о вас бумагу, я знаю. Он и нынче пишет такие бумаги о живых и здоровых людях. Я хочу это прекратить, и мне надобно ваше слово перед чиновниками.

Её лицо тут же изменилось. Она помрачнела.

— Нет, батюшка. — Она отвернулась к счётам. — Один раз я перед ними сидела. Будет с меня.

— Из-за такой же бумаги нынче судят другую женщину. Вдову. Ей грозит то же, что было с вами.

Костяшки замерли.

Она сидела, глядя в конторку, и я не торопил. Знал я уже, как трудно уговорить таких людей. Особенно купцов. Так тут вдовесок купчиха ещё и глуховатая.

Но я справлюсь.

А точнее… Уже справился.

— Приходите с бумагой, — сказала она наконец, глухо. — Погляжу. Обещать не стану.

Больше я из неё в тот день не вытянул ничего, да больше было и не надобно. Начало положено.

А по дороге домой я думал о том, что наука о слухе нынче воевала на моей стороне. И что рожок для Фёклы Савельевны я, пожалуй, знаю, у кого заказать.

Вот и новая тема для разговора с моим новым конкурентом. Знаю я, зачем заглянуть к Шамшеву.

Теперь у меня для него сразу несколько тем.

* * *

С Апраксина я воротился в сумерках, и отдышаться мне не дали и дома.

Пришёл стряпчий от моего нового союзника Балуева. Другими словами, юрист этого века. И явился он уже под вечер.

Сухонький человечек. Он выслушал меня, разложил на столе свои листки и за час разобрал оба моих дела до винтика. А под конец постучал ногтем по числам.

— А вот это, сударь, худо, — заключил он.

— Что худо?

— Сроки, — пожал плечами он. — Заседание по хинному вашему делу назначено на четверг, послезавтра. А освидетельствование госпожи Гагиной, по моим сведениям, ляжет на ту же неделю, днём раньше либо днём позже. — Он вскинул на меня глаза. — Вы человек медицинский, я человек бумажный, и я вам скажу то, что вижу по бумагам. Дела так тесно сами не встают. Их так специально ставят, понимаете о чём я? Кто-то в канцеляриях подталкивал ваши сроки друг к дружке, и подталкивал с умом! Вам предстоит разорваться надвое на одной неделе.

— И всё это ради того, чтобы я оступился хотя бы в одном из них, — догадался я.

— Всё верно, — согласился стряпчий.

Он собрал листки, откланялся и ушёл, а я остался сидеть над числами.

Вот меня и взяли в клещи. Не когда-нибудь, а на будущей неделе. Теперь мне предстоит решить два дела разом. И свели их, скажем так, в одну упряжку. А есть ведь ещё и третье. Дело Шамшева, с которым мне тоже предстоит разобраться.

И тут в передней стукнула дверь.

Я решил, что стряпчий воротился за забытым листком, и вышел сам.

Но в передней стоял Андрей. Мой старший брат.

Со снегом на плечах, и по лицу его я понял всё раньше, чем он открыл рот.

— Здравствуй, Михайло, — сказал он спокойно. — Я со службы. Фамилия наша нынче прошла у меня перед глазами дважды за один день. По двум разным делам.

— Андрей… — я решил с ним заговорить.

Но он мне не дал.

— Молчи. — Он не повысил голоса ни на волос. — Я просил тебя о трёх вещах. В истории не