Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Но на том мои козыри не кончаются.

И тут, стоило мне подумать о своё плане, отворилась дверь, и в комнату, стуча палкой, вошла Фёкла Савельевна.

Пришла.

— А это кто такова? — деверь сощурился, вгляделся и вдруг просиял. — Постойте. Да я же её знаю. Это Ознобишина, купчиха. Она, господа, сама два года как указом в умалишённых состоит, под опекою. Вот, стало быть, каковы свидетели у господина лекаря. Безумная в защиту безумной. Слово её ничтожно, и слушать её присутствие не может.

— Это так, господин Салтыков? — чиновник от правления поднял голову.

— Верно, — сказал я.

Стало тихо. Вот-вот может разрушиться всё, что я строил. Да, судят здесь не меня, а Гагину.

Но на деле идёт война именно со мной. Если Красовский победит, в следующих наших стычках мне одолеть его будет намного труднее.

А потому я не отступлю.

— Всё вы верно говорите, — повторил я. — Слово её к делу принято быть не может. Я и не прошу её слова. Я прошу её бумагу.

— Какую ещё бумагу? — нахмурился чиновник.

— Свидетельство, по которому её записали в безумные. Оно при ней. — Я обернулся к секретарю. — Господин секретарь. Положите его рядом со свидетельством о вдове Гагиной и прочтите оба вслух. Сперва одно, после другое.

Секретарь вопросительно поглядел на чиновника, тот пожал плечами и кивнул. Фёкла Савельевна, не говоря ни слова, вынула из-за пазухи сложенный вчетверо лист, тёртый на сгибах до дыр, и положила на стол. Видно было, что лист этот за два года держали в руках тысячу раз.

Секретарь начал читать.

— «Свидетельствую, что вдова надворного советника Гагина одержима многолетним расстройством рассудка, на вопросы отвечает несообразно, обращённым к ней речам не внимает и к разумному управлению имением способности не имеет…»

— Теперь второе.

— «Свидетельствую, что купеческая вдова Ознобишина одержима многолетним расстройством рассудка, на вопросы отвечает несообразно, обращённым к ней речам не внимает и к разумному управлению имением…» — Секретарь запнулся и поднял глаза. — Тут одно и то же писано.

— Слово в слово, — сказал я. — Про двух разных женщин, с разницею в два года. Любые больные, господа, всегда оказываются разными, и слова о них у лекаря выходят разные, ежели он их смотрел. Одинаковыми бывают только бумаги, писанные не при осмотре, а с заготовки. Извольте глядеть и на описку. «Несообразно» через ять в обоих листах, на том же месте. Заготовка перебелялась не думая.

Здешняя буква «ять» была вечной головной болью для грамотеев, поскольку звучала как обычная «Е», а писалась по зазубренным правилам. В слове «несообразно» её быть не могло. Поймать чинуш на одинаковой редкой орфографической ошибке в двух разных документах — это всё равно что найти идентичный смазанный шрифт на принтере в двадцать первом веке.

Штадт-физик молча взял оба листа и склонился над ними. Долго водил пальцем от строки к строке, и лицо его наливалось тёмным.

— А вот вам и та, о ком писано. Женшина, которая по мнению господина Красовского абсолютно неразумно, — продолжал я. — Спросите её. Только в лицо, ваше благородие. Она глухая, оглохла после горячки, разбирает по губам. Спрашивали её тогда со спины, из-за бумаг. Она и молчала. С того молчания вся её бумага и написана.

Чиновник от правления поглядел на купчиху, приподнялся и, глядя ей в лицо, раздельно спросил, кто она такова.

— Ознобишина Фёкла Савельевна, купеческая вдова, — ответила она разом и внятно. — Второй год глухая. А умалишённой не была и дня, о чём и говорю нынче господам, глядя в глаза.

В комнате никто не шевелился. Штадт-физик всё держал оба листа, будто они жгли ему пальцы, и всякий за столом соображал сейчас одно и то же. Что таких листов у доктора Красовского может отыскаться не два.

Деверь понял, что дело валится, и рванулся спасать.

— Бумаги бумагами, — заговорил он, — а расточение куда денете? Четыреста рублей приказчику без расписки…

— Расписка есть, — ровно сказала Гагина.

Она вынула из мешочка счётную книгу, раскрыла на заложенном месте и повернула к столу. Руки её на переплёте, я видел, чуть дрожали, но голос не дрогнул ни на волос.

— Пятнадцатый лист. Расписка приказчика, его рукою, при двух свидетелях. В богадельню всё отдано сполна, а мужикам после падежа скота я простила триста рублей долга — иначе они просто разбежались бы с земли. Дохода же с имения за прошлый год получено восемь тысяч. Ежели я и разоряюсь, господа, то разоряюсь очень не спеша.

— Стало быть, о расписке, которой нет, нам сказывали заведомо ложно, — скучным голосом заметил чиновник от правления и поглядел на деверя так, как глядят на клопа. — А кто солгал в малом…

Договаривать он не стал. Тут этого и не требовалось.

— И последнее, господа, — сказал я, поскольку нужно было поставить жирную точку в этом деле. — Раз уж речь зашла о заинтересованных лицах. Прошу занести в протокол. Платы от вдовы Гагиной я не брал и впредь не возьму ни копейки, под чем и подписуюсь нынче же. А затем прошу присутствие рассудить простую вещь. Я от её здоровья не получаю ничего. Кто и что получает от её безумия, присутствие видит само. Оно сидит вот на этом стуле.

Деверь открыл было рот, но ничего не сказал.

Итог подвели к четырём часам. В учреждении опеки отказать. Вдову надворного советника Гагину признать в здравом рассудке и полной памяти. Оба же свидетельства, сходство коих усмотрено, отослать во врачебную управу для надлежащего рассмотрения.

Последняя строка была особенно страшна для Красовского.

Он столкнётся с моей контратакой. И урон по репутации получит очень серьёзный.

Я оглянулся на дверь. Человек деверя, стоявший до того у стены, боком выбрался в коридор и притворил её за собою. Пошёл докладывать. К вечеру Аристарх Модестович будет знать всё.

Ну и пускай знает. Пусть посидит с этим до утра.

Гагина, поравнявшись со мной у дверей, выговорила одними губами.

— Спасибо вам, господин лекарь. Мы с вами ещё встретимся. И обязательно ещё поговорим.

А Фёкле Савельевне я на улице поблагодарил отдельно.

— Вы же приходить не хотели, — напомнил я.

— Не хотела, — согласилась купчиха. — А вы,