Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Я притворил ставень, растворил щепоть подлинной хины в склянке и поднёс к свету. Жидкость взялась слабым голубым светом, нездешним и ровным.

За столом стало тихо. Даже перо секретаря замерло.

А потом худой чиновник по левую руку от старика отодвинулся от стола вместе со стулом.

— Это что же такое, сударь? — спросил он тонко. — Огонь без огня? Отчего оно светится?

И по лицу его я понял, что шаг мой был слишком рискованный.

Я думал об этом, но отказаться от идеи не мог. Это был единственный способ доказать нашу правоту.

Для суда показанной мной наукой не являлось. Это был балаган, где заезжий циркач глотает пламя, а то и вовсе колдовство. Нечто небогоугодное.

Я хотел удивить присутствие, а удивление в казённой комнате работает не на доверие. Оно работает на подозрение. Ещё слово, и вместо записи о пробе в деле появится запись о лекаре, что показывал чиновникам бесовские огни.

— Отчего светится, того до конца не ведает никто, и я не ведаю, — сказал я честно. — Ведомо другое. Подлинная кора этот свет даёт всегда, а поддельная не даёт никогда.

И тут я понял, как доказать, что никаких фокусов и никакого колдовства в показанном опыте нет.

— И чтобы не было речи о фиглярстве, прошу вот о чём, — заговорил я. — Учините пробу сами. Своими руками, от начала и до конца.

— Как это… сами? — опешил худой.

— А вот так. — Я выложил на стол нетронутый пакет с печатью казённой аптеки. — Кора из аптечного запаса, печать цела, извольте сличить. Вскройте, истолките щепоть, разведите водой и поднесите к свету. Я к склянке и пальцем не притронусь.

Старик поглядел на меня из-под тяжёлых век, и в сонных глазах его мелькнуло что-то вроде удовольствия.

— А учините, Пётр Ильич, — сказал он худому. — Учините. Любопытно же.

Худой возился долго. Ломал печать, тёр кору в фарфоровой ступке, которую принесли из аптеки внизу, сопел, оглядывался на меня, не колдую ли я издали. Потом поднёс склянку к окну.

Вода засветилась у него в руках тем же ровным голубым.

Он чуть её не выронил.

— Светится, — доложил он зачем-то, хотя видели все.

— А теперь, тем же порядком, ту, которой торговали под нашим клеймом, — попросил я.

Труха не дала ничего. Мутная водица, и всё. Худой болтал склянкой, подносил её к свету и так и этак, но чуда не выходило. Фокусник не может показать фокус чужими руками. А природа может.

— Извольте занести, — сказал старик секретарю совсем другим голосом. — Проба учинена членом присутствия собственноручно, над корой за казённой печатью. Подлинная кора цвет дала, спорная не дала.

В один день, разумеется, ничего не решилось. Определение вышло промежуточное, поскольку ответчик пока не был найден. Но на крыльце Лемке держал меня за рукав, и пальцы у него ходили ходуном.

— Михайло Алексеевич… Они записали пробу. Вы понимаете? Учинённую их же рукой. Она теперь в казённой бумаге. Навеки.

Я понимал даже больше, чем он. В казённой бумаге поселился кусочек химии девятнадцатого века, и жить ему там предстояло долго.

Радоваться было рано. Через два часа ждало второе присутствие, и вот оно меня обещало быть по-настоящему трудным. Ведь там склянки никто глядеть не будет.

* * *

Освидетельствование Елены Кирилловны Гагиной назначили пополудни, в губернском правлении.

Комиссия сидела втроём: чиновник от правления, секретарь и штадт-физик — главный городской лекарь, которому такие дела и полагалось ведать. Деверь, Иван Гагин, устроился чуть поодаль. У него было постное лицо человека, который искренне скорбит о больной родственнице и мысленно уже пересчитывает её деньги.

Красовский не явился.

Вместо него секретарь вскрыл пакет и стал читать, и с первых же строк я понял, что старый лис не отсиживался. Он тоже готовился к атаке.

Просто атаковал не лично, а письмо. Трусливо.

— «…сверх того почитаю долгом уведомить присутствие, — читал секретарь, — что лекарь Салтыков, человек молодой и в столице известный по недавним историям, вкрался в доверие к богатой вдове, отвадил её от врача, лечившего её много лет, и в дому у ней был принят запросто. Не имея намерения судить о причинах такого усердия, полагаю всё же, что свидетельство лица, столь очевидно заинтересованного, к делу принимаемо быть не может…»

Другими словами, он решил ударить по моей старой репутации и выставить человеком, заинтересованным.

Он не спорил со мной как врач. Он просто убирал меня с доски. Молодой гуляка при богатой вдове. Всё понятно сразу, чего тут слушать. И самое подлое, что бил он не в меня. Он бил в моего предшественника, в кутежи, в долги, в карты, во всё то, что я уже закрыл, но слухи пока ещё не перестали жить. И крыть было нечем, потому что истории те были. Не мои, но были.

Деверь скорбно закивал.

— Я о том и толкую, господа. Я об имени пекусь и об имении. — Он развернул свой листок. — Вот, извольте. В сентябре пятьсот рублей отдано в богадельню. Долг мужикам прощён, триста двадцать. Вдова дьячка на её коште третий год. Приказчику покойного брата отпущено четыреста, и заметьте, без расписки. Женщина в здравом уме своих денег этак не пускает. А при ней теперь ещё и молодой лекарь. Через год пойдёт по миру, и кто её кормить будет? Я и буду.

Расточение имения. По здешним порядкам опеку учреждали ровно за это, и разумность тут уже считалась делом десятым.

Штадт-физик, сухой и седой, всё же принялся спрашивать. Год, число, государь на престоле, приход. Гагина отвечала так, что записывать было нечего, и я уж было выдохнул.

И выдохнул рано. Проблемы только начинались.

— Ну а капли, сударыня? — спросил штадт-физик скучным голосом. — Капли-то опийные вы принимали?

— Принимала. Годами. — Она поглядела на меня. — Доктор Салтыков их с меня снял.

— Вот, — штадт-физик поднял палец и обернулся к чиновнику. — Вот оно, самое существо. Годы опия, судари мои. А что годы опия творят с рассудком, о том всякий лекарь знает. Дурнота, страхи, помрачения. Выходит, свидетельство господина Красовского не лживо, а правдиво. Расстройство было. И кто поручится, что оно не воротится? Опека при таком деле необходима. В качестве осторожности, чтобы кто-то мог следить за сударыней Гагиной.

Вот как, значит? Решили использовать мой главный козызрь против