Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Мы с Шамшевым дошли до одной вещи двумя разными дорогами. Он ухом и руками, я памятью из другого века. И вышло у нас одинаково, до последней втулки. О чём это говорит?

А вот о чём. Время созрело. Когда вещь готова родиться, она рождается сразу в нескольких головах, и отцом ей числится тот, кто первым донёс её до людей.

Со стетоскопом мы пришли ноздря в ноздрю.

А значит, пора создать новое изобретение. Новый медицинский инструмент не менее важный, чем стетоскоп.

Есть у меня уже одна затея…

Что ж, Порфирий Данилович, посмотрим, кто быстрее!

И я принялся чертить схему на белом листе.

Глава 14

Чертить я закончил далеко за полночь.

Свеча догорела и пришлось зажечь вторую, мороз расписал окно ёлками, а на листе передо мной лежала вещь, которой этот век ещё не видел. Хотя нет, вру. Половину этой вещи он видел тысячу раз и даже продавал в аптеках.

Термометр.

У Лемке в аптеке такой висит на стене промеж шкафа и окна. Стеклянная трубка в пол-аршина на деревянной доске, подкрашенный спирт в канале, шкала господина Реомюра. Мерит температуру воздуха. В погребах часто стоит. К примеру там же, где Адам Васильевич бережёт свои настойки. Хоть варку им мерь, ежели окунуть.

Но…

Человека он не мерит. И ни один лекарь в этом городе, да что в городе, во всём просвещённом свете, не приставит его к больному. Жар здесь меряют ладонью. Приложил руку ко лбу, подумал, изрёк, что горячка сильная. Вот и вся наука.

Я в прошлой жизни доверял ладони ровно до той минуты, пока у меня не появлялись точные цифры от инструмента и прочих приборов. Ладонь с мороза скажет, что больной горит. Та же ладонь после горячего чая решит, что лихорадящий больной прохладен. Прибор врать не умеет. Ему всё равно, откуда пришёл лекарь и что он пил.

Только аптечную оглоблю к больному в постель не сунешь. Я разложил её беды по пунктам.

Первая беда, длина. Пол-аршина стекла годятся, чтобы повесить на стену. Для подмышки надобна вещь не больше ладони.

Дальше в моём списке шли недостатки, которые можно описать, если всё равно мерить больного уже существующим термометром, игнорируя его размеры.

И вторая беда — время. Стекло принимает тепло тела долго, четверть часа держи, а больной за эти четверть часа семь раз взмокнет и озябнет.

Третья беда, самая злая из всех. Забывчивость. Вынул такой прибор из подмышки, понёс к свече поглядеть, а столбик уже пополз вниз. Покуда донёс, он показывает уже не больного. Он показывает комнату.

Против третьей беды на моём листе и стояло то, чего нет ни в одной аптеке мира. Перехват. Это крошечное, почти волосяное сужение стеклянного канала сразу над расширением, где налита ртуть. Когда градусник нагревается, расширяющаяся ртуть под давлением легко протискивается через это узкое горлышко вверх. Но стоит вынуть прибор из подмышки, как ртуть начинает остывать и сжиматься. В обычном термометре столбик сразу падает вниз, а здесь сужение не пускает его обратно, разрывая столбик ртути. Прибор замирает и показывает точную температуру больного хоть час, покуда лекарь сам не вернёт ртуть назад резким взмахом руки. В моём веке эту хитрость носил в себе каждый домашний градусник, и никто даже не задумывался, что в ней вся соль.

Прописана была на листе и четвёртая вещь, главнее стекла.

Простая разлинованная бумага.

Утро, вечер, число.

Мерить каждый день и записывать, а после глядеть не на цифру, а на динамку. Как меняется температура.

Жар, переведённый в числа, перестаёт быть словом и делается линией. А линия умеет говорить такое, чего не скажут ни ладонь, ни глаз. Растёт ли. Отпустило ли. Возвращается ли через день, как любит возвращаться болотная лихорадка.

В реальной истории до этих очевидных вещей додумаются еще очень нескоро. Компактный градусник с сужением канала изобретет англичанин Томас Олбатт только в 1866 году, а температурные графики введет немец Карл Вундерлих еще парой лет позже. Я опережал свое время больше чем на полвека. На моем столе сейчас лежал чертеж клинического термометра и прообраз будущей медицинской карты — две банальные вещи из двадцать первого столетия, которые здесь, в тысяча восемьсот пятом, должны были устроить тихую революцию.

Я отодвинул лист и потёр глаза. В висках уже гудело, зато внутри стояла рабочая радость, знакомая по прошлой жизни. Такая приходила перед долгой операцией, к которой ты уже готов.

Драться за эту вещь придётся крепче, чем за слуховую трубку. Та была простой придумкой, как усилить слух. А эта штука скажет всякому лекарю прямо, что рука его врёт. Рука, которой здесь гордятся, которой хвалятся перед учениками, по которой узнают мастера.

Пока что большинство лекарей уж больно много внимания уделяют рукам, хоть можно разработать методы куда более информативные.

Ничего. Раз уж мои коллеги пережили трубку, переживут и термометр.

Оставался вопрос, с чего начать? Шамшеву такое не заказать, его ремесло дерево. Да и плюсом ко всему мы с ним соревнуемся, так что за помощью идти к ними пока что нет смысла.

Нужно понимать, что тонкое ровное стекло тянут совсем другие руки, и где их искать, я пока не знал.

Знал я другое. Нынче двадцать пятое ноября. Пятый день, как уже случилось Аустерлицкое сражение, а город живёт себе и не ведает. Гуляет, торгует, ждёт викторию. Я повернулся к тёмному окну, к ледяным ёлкам на стекле, и погасил свечу. Помочь тем боевым полям я не мог ничем. По крайней мере пока что.

Ничего. Зато здесь у меня есть живые люди, которым всё ещё требуется моя помощь.

* * *

Утром я написал брату.

Три строки, суше некуда. Оба дела решены. В опеке вдове Гагиной отказано, больная признана в здравом рассудке. По хинному делу проба учинена при присутствии и внесена в казённую бумагу. Засим кланяюсь.

Гришка снёс на Сергиевскую и воротился скоро.

Бегать за Андреем с протянутой рукой я не собирался. Слово было его, он сказал «как отсудишься, поговорим». Я отсудился и известил. Ход за ним, а у меня своих дел на три жизни вперёд.

Правда, до сих пор меня волновало то, что Андрей не договорил.

Что же за дело такое, из-за которого мой предшественник с братом рассорился? Да, ясно, что он за Михайло поручился, но по какому поводу? И какое отношение к этому делу имеет семья, глава которой недавно умер?

Пока