Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— А ты почём знаешь, что одинаковый?

— Так рука же…

— Рука… — Я поднялся с табурета и встал рядом. — А рука твоя нынче с мороза какова? Студёная. Ей всякий лоб горяч. Отогреешься у печи, и те же двое покажутся тебе прохладнее. Вот и выходит, Алексей Степаныч, что меришь ты не больного. Меришь ты, наоборот, себя об больного!

Никитин поднёс свою ладонь к глазам так, точно видел её впервые.

— А чем же мерить, коли не рукой?

— Придёт время, покажу чем. Скоро придёт, — пообещал я и оставил его дожёвывать эту мысль, потому что в палате принялись греметь знакомые голоса.

Это к Карпу Силычу пришли мужики, проверять его самочувствие. Его всё же я велел положить в нашу больницу. Поначалу он лежал дома, но вечно это продолжаться не может. Упорство его стоило перебороть. Ведь мне проще осматривать его на работе.

Смысл ездить к нему на дом? За ним там никто не следит, да и заплатить толком на мои услуги он не может. Для всех будет лучше, если лежать он будет здесь, в Мариинской.

Сам он уже мог стоять на ногах, но держался за косяк и дышал по-хозяйски осторожно. Шестой день после ножа, а этот человек уже командовал парадом.

— Ты гляди, повязку мне туго не тяни, — наставлял он Фрола, укладываясь на лавку в перевязочной. — В прошлый раз затянул, я еле двигаться мог. Как купчиха в корсете!

Рана меня порадовала. Края держались чисто, фитилёк я убрал вовсе, жара вокруг шва я не нащупал. Кишка работала, о чём Карп доложил мне сам, обстоятельно и с подробностями, от которых Фрол усмехнулся и отвернулся мотать бинт.

— А ещё, барин, к тебе просьба от артели, — сказал Карп, когда я закончил. — Двое наших про килы свои спрашивают. У Митяя который год висит, вправляет сам, а у Лукьяна недавно вышла. Я им твоим словом уже все уши проел. Придут, поглядишь?

— Пусть приходят. Погляжу обоих.

— Во. — Карп удовлетворённо шевельнул бородой. — Я им так и сказал. Барин, говорю, до килы дюже охоч.

Фрол за его спиной хрюкнул от смеха. Я сохранил лицо, хотя далось это непросто. Слава, о которой мечтает всякий хирург.

«До килы дюже охоч».

А чего бы нет? Я с любой болезнью помогать готов!

* * *

Обратно я шёл пешком, через Литейную, и мороз к вечеру закрутил такой, что дыхание вязло в воздухе. У бумажной лавки, где я осенью брал перья, толпился народ, дверь стояла настежь, и оттуда орали в несколько глоток.

— Снегу! Терентьич, тащи снегу с крыльца!

Я вошёл, не раздумывая. Такие крики для лекаря всё равно что труба для полковой лошади. Уж проигнорировать эти вопли я никак не мог.

Парнишку-посыльного, годов тринадцати, держали на лавке двое, хозяин лавки и будочник, а вокруг толклось полдюжины советчиков. Мальчишка сидел смирно, глядел перед собой тупо, сонно, а кисти рук у него были белые. Не красные, какими они бывают у всякого озябшего. Белые и восковые, как церковная свеча.

— Отставить снег, — сказал я от дверей.

Обернулись все разом. Хозяин, мужчина основательный, поглядел на меня недовольно, как глядят на человека, который лезет поперёк общеизвестного. Но перечить мне полноценно боялся, так как я дворянин.

— Вы, барин, видать, не с наших краёв, уж простите. Обмороженное искони снегом трут. Деды тёрли, и мы трём!

— Деды и хоронили после того не считая. — Я уже сидел перед парнишкой и держал его руки в своих. Твёрдые. Ледяные, как с ледника, и на моё пожатие он не отозвался. Значит, рукам совсем худо. — Гляди сюда, хозяин. Кожа у него сейчас мёрзлая, как твоя капуста в кадке. Мёрзлую капусту жамкать станешь, что выйдет? Каша. Снегом ты её обдерёшь до мяса, а тепла не дашь ни на грош, снег-то студёный. Ототрёшь ты его прямиком до антонова огня.

Про себя я держал то, чего им знать было незачем. Иголки льда сейчас находятся в самой плоти. При растирании они режут её изнутри, как толчёное стекло. Наука моего века дошла до этого нескоро, и мужики со своим снегом были не глупее парижских академиков. Они просто путали озябшего с обмороженным.

— А что ж делать-то? — растерялся хозяин.

— Воды. Тёплой, чуть тёплой, как парное молоко, и ни на волос горячее. Лохань сюда, самовар грейте. И вина ему не лить. — Я перехватил штоф, уже плывший к парнишке из чьих-то сочувственных рук. — Вино на морозе греет только того, кто его пьёт, да и того обманом. Тепло от вина выходит из нутра в кожу, а нутру потом жить нечем.

Руки его я опустил в чуть тёплую воду и дальше делал самое трудное в этом деле.

Ничего.

Подливал горячей понемногу, каждую четверть часа, держал его запястья и не давал никому тереть. Лавка следила за нами, затаив дыхание.

На исходе часа парнишка вдруг сморщился и заскулил.

— Больно, барин! Жжёт! Иголками жжёт!

— Терпи и радуйся. — Хозяин на этих словах поглядел на меня как на изверга. — Боль, братец, это жизнь в пальцы возвращается. Мёртвое болеть не умеет. Раз жжёт, стало быть, пальцы твои живые и при тебе останутся, все десять.

Пальцы отходили сизым, потом багровым, на двух вздулись пузыри, как от ожога. Я повязал их с корпией, велел три дня не студить и пузырей не трогать. Хозяину, который провожал меня до дверей с почтением, я оставил правило, простое.

— Запомни сам и другим накажи. Озябшего, который красный и дрожит, растирай и грей чем хочешь. А белого и твёрдого не тереть никогда. Тёплая вода и терпение. Снег для него опасен.

Домой я пришёл уже затемно и, не садясь ужинать, вытащил чистый лист. Памятка выпрашивалась сама, пятая по счёту, и заголовок лёг с одного маха. «Об обмороженном, отчего его снегом не тереть и как отогревать». Морозы встали надолго, посыльных мальчишек в городе тысячи, и Полторацкому эта бумага понравится. Печатня его нынче любит меня деятельной любовью, листок про угар разошёлся весь.

Значит, и эту тему распространим!

* * *

На Васильевский остров я выбрался через день, отпросившись у больницы до полудня.

Мастерскую Акима Фадеича я нашёл во дворе за стеклянными рядами, по гулу горна и по мальчишке, тащившему короб