Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— А через неделю…

— А через неделю ты проигрался, устроил свару с дракой, дошло до полиции. — Андрей выговорил это спокойно. Теперь уже даже без обиды. — Хвощинский тебе отказал в тот же день. Не со зла, я думаю. Он просто был человек слова. Софью через год просватали, третий год она замужем, за инженерным полковником, в Москве. А батюшка мне тогда сказал одно. Ты ставил, тебе и платить. И я платил. Семь лет платил, Михайло. При всякой встрече Хвощинский мне кланялся так… учтиво так, с сожалением. Хуже пощёчины тот поклон был.

Он допил остывший чай одним глотком.

— В августе он помер. Пышно хоронили, пол-Москвы шло. А я стоял у отпевания и, прости меня Господь, думал одно. Не дожил. Пару месяцев не дожил старик до того, как ты стал тем, за кого я ручался. Настоящим лекарем, которым можно гордиться.

Я сидел и молчал, потому что говорить мне было нечего. Чужая любовь, чужая вина, чужой учитель, а расплачивался за всё это я, и наследство мне досталось странное.

Дорога, которую мальчишка Михайло начал за девушкой и учителем, а заканчивать её выпало мне, человеку из другого века, которому и девушка эта, и учитель достались только чужим рассказом за остывшим чаем.

Что ж, но всё это к лучшему. Я бы в любом случае выбрал путь лекаря. И пройду его, как того хотел предшественник ещё в самом юном возрасте. Пока не взялся за вино.

Пройду уже не ради Софьи Дмитриевны, её поезд ушёл. Ради старика, которой верил, и ради брата.

А лучше всего — ради целых поколений, которым может помочь моя медицина.

— Спасибо, что рассказал, — сказал я.

— Спасибо, что вернул сына. И что себя вернул, — Андрей посмотрел мне в глаза. — Признаю, я в тебе ошибался, Михайло. Не в том, что ты был дурён. Дурён ты был, тут я не ошибся ни на грош. А в том, что ты таким и останешься. Всё же ты изменился. И это меня радует.

Он поднялся, одёрнул мятый сюртук и стал прежним Андреем. Спокойным расчётливым чиновником.

— Напиши мне как готовить эту твою воду, — сказал он уже в дверях кухни. — Соль, сахар, сколько чего. На бумаге напиши, для дома. Я такие вещи привык иметь письменно.

Я усмехнулся. Памятка номер шесть, «о поносе у младенцев и солёной воде», нашла своего первого читателя прежде, чем была написана. И читателем этим стал человек, который хотел уже было отказаться от своего брата.

От меня.

Но всё обернулось в точности до наоборот.

* * *

Дома меня ждала посылка.

Гришка принял её у посыльного мальчишки ещё с утра и теперь ходил вокруг свёртка кругами, как кот вокруг горячего горшка. Свёрток был длинный, в холстине, перевязан бечевой, и вместо письма к бечеве была подсунута щепка с выжженными буквами. «От Шамшева. Моему сопернику, поглядеть работу».

Я развернул холстину и присвистнул. То, о чём я и просил. Слуховой рожок.

Выполнен он был из груши, тёмный, вощёный, лёгкий, как высохшая кость. Раструб широкий, к уху сведён тонко, и весь он лежал в руке очень приятно. Мастер вложил в эту вещь всё своё честолюбие до последней стружки, и я его понимал. Это был его ответ на мой заказ.

Гляди, мол, лекарь, как я умею!

На Апраксин двор я поехал в тот же день.

Фёкла Савельевна сидела за своей конторкой, за своими счётами, и рожок в моих руках встретила с большим недоверием.

— Это что ж за труба такая?

— А вы примерьте. — Я показал, как держать, раструбом к говорящему, узким концом к уху. — Только глядите на меня, я говорить стану. А вы по губам читать не станете.

Она приложила. Я отступил на два шага, набрал воздуху и сказал негромко, обычным голосом, отвернувшись вбок, туда, где она два года не слышала ничего.

— Здравствуйте, Фёкла Савельевна.

Купчиха вздрогнула всем телом и чуть не выронила рожок.

Она не ответила. Сидела, прижимая грушевую трубу к уху, и глядела мимо меня, и я видел, как у неё ходит горло. Потом обернулась к приказчику за прилавком.

— Прошка. Скажи что-нибудь.

— Чего сказать-то, Фёкла Савельевна? — растерялся приказчик.

И она услышала. Я понял это по тому, как она закрыла глаза.

— Голос-то у тебя, оказывается, писклявый, — проговорила она. — А я думала, ты басом говоришь.

Прошка захлопал глазами. А Фёкла Савельевна отняла рожок от уха, положила его перед собой на конторку, разгладила холстину и долго молчала, глядя на эту грушевую вещь.

— Сколько я тебе должна, батюшка? — спросила она наконец очень ровно.

— Нисколько. Присутствие вы мне выиграли, помните? Я долги плачу.

— Долги. — Она покивала. — Ну да, ну да. Долги.

И тут я увидел то, чего, наверное, не видел никто на всём Апраксином дворе. Фёкла Савельевна Ознобишина достала платок и высморкалась, глаза у неё при этом были мокрые.

— Ступай, батюшка, — велела она сурово. — Ступай, не гляди. И мастеру своему передай… — она тронула рожок пальцем, — передай, что руки у него золотые. А сам не ходи ко мне недели две, а то я вон, реветь начала, стыд один!

* * *

Стеклодув Аким Фадеич прислал за мной на третий день, раньше уговоренного срока, и уже по этому я понял, что угрюмого мастера всё же проняло. Понравилась ему затея с бракованными стеклянными трубками.

Мальчишка его так и сказал.

Хозяин велел передать, что всё готово, и чтоб барин шёл нынче же, потому как хозяин четвёртую ночь не спит и уже на всех кидается от злости и усталости.

Я прибыл в мастерскую. На войлоке, рядком, лежали пять трубок, тонких, ровных, с крохотным шариком на конце каждой, и Аким Фадеич стоял над ними мрачный, невыспавшийся и торжественный разом.

— Глядите, барин. — Он взял первую. — Эта ровная. И эта. И вот эти две. Канал чистый, хоть волос протягивай. Работа моя, лучше в городе никто не потянет.

— А пятая?

— А пятая дрянь. — Он поднял последнюю трубку и посмотрел сквозь неё на огонь горна. — Прикусило канал при вытяжке.