Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

глазах его стоял страх, который он изо всех сил гнал. — Как списки эти… Ты, Михайло, вот что. Ты Дарье Гавриловне ни слова. И никому ни слова. Ты понял меня? Серёжа воротится, а тут отца уже отпели. Не смей.

— Пётр Кузьмич…

— Не смей, я сказал. — Он выпрямился в кресле, и на минуту сквозь серость проступил прежний вспыльчвиый барон. — Я тебя ночью звал, как вора, не для того, чтоб ты поутру всполох устроил. Лечи так. Могёшь?

Я помолчал, считая его пульс по второму разу.

Мог ли я? В моём веке такого больного клали под приборы, а в кармане у всякого подобного сердечника лежали таблетки с дигоксином.

А дигоксин, ежели снять с него латинский мундир, есть вытяжка из наперстянки. А наперстянка росла и в этом веке, и стояла у меня дома, в лекарском припасе, купленная у Лемке ещё по осени для больничных нужд. Сушёный лист, из которого англичанин Уизеринг двадцать лет как сделал настоящее лекарство.

— Могу, — сказал я. — Слушайте меня, и слушайте до конца. Есть зелье, наперстянка. Я вам её до сего дня не давал и не дал бы. При вашей грудной жабе и при вашем давлении она без надобности, там лечит режим, и мы с вами его вели. А вот сбитый ритм, вот эта ваша скачка, это её законная работа. Она сердце урежает и в узду берёт. Ради того её в науку и ввели.

— Ну так давай её сюда, чего расселся! — воскликнул барон.

— Погодите. Теперь вторая половина, и вы её выслушаете. Зелье это само по себе может быть опасно. Тут нужна мера. Можно и отравиться, если переборщить. Оттого считать капли и щупать ваш пульс буду я, всякий день, утром и вечером, сам. Не Дарья Гавриловна, не слуги, только я. И дверь ваша для меня отныне отперта в любой час, ночью ли, днём. Такова моя цена за молчание.

Барон посопел напряжённо. Торговаться он умел и любил, только выбора у него теперь не было.

— Грабёж, — буркнул он. — Чистый грабёж. Ну, будь по-твоему. Ходи.

Отвар я готовил тут же, в кабинете, отмеряя сушёный лист щепотью на аптекарский манер и злясь, что весов при мне нет. Уизеринг в таких случаях писал, что лучше недодать, чем передать, и я держался его правила. Первую ложку барон выпил, и чуть не вскрикнул на всю комнату.

— Горька, зараза!

— Сердечные лекарства все горькие, Пётр Кузьмич. Сладкое у кондитера.

Дальше мы сидели и ждали, и я держал его запястье. Наперстянка работает неспешно, час за часом, и подгонять её нельзя. К третьему часу скачка начала уставать. Удары пошли реже, ямы мельче, и барон, слушавший себя изнутри, первым это и объявил.

— Отпускает вроде… — Он прислушался ещё. — Ей-богу, отпускает. Реже бьёт!

— Реже. — Пульс под моими пальцами и вправду выравнивался. — До утра просидите в кресле, лежать вам сейчас ни к чему. Я рядом побуду.

Мы помолчали. Свеча трещала, за окном скрипел мороз. Барон глядел в тёмное окно, и рука его под моими пальцами была уже спокойнее.

— Михайло, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — А ежели Серёжа… ежели его вовсе…

— Вот для того я ваш ритм и держу, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Чтобы вы дождались. Живым дождались, какова бы весть ни была. Это моя работа, а ваша работа спать, есть и не читать более списков самому. Списки теперь читаю я.

Он долго молчал, слушал своё усмирённое сердце. Потом заговорил, в тёмное окно, не мне.

— Я ведь его сам туда снарядил, Михайло. Всю жизнь ему галдел об одном и том же. Служба, честь, дед под Кагулом, я под Очаковом… Он и поехал, весь в меня, с викторией воротиться обещал. — Барон повёл тяжёлой ладонью по груди. — А теперь сижу тут, старый пень, сердце своё слушаю и думаю. Хвалился я, выходит, всю жизнь. Дохвалился.

— Вы его не снаряжали, Пётр Кузьмич. Он сам выбрал, по чести и по крови. А снарядил его я. Сумкой и наукой. И наука моя при нём, он мне сам с марша отписал, что бережётся.

— Отписал… — Барон усмехнулся тяжело. — Ты вот что, Михайло. Ты когда списки читать ходишь, ты уж читай внимательно. До самого конца читай.

Он ничего больше не сказал. Только накрыл мою руку своей лапищей, подержал и убрал.

До утра барон чувствовал себя сносно, а после я отправился на работу.

В Мариинской меня с порога перехватил Никитин, сияющий, с листом в руках.

— Михаил Алексеич, глядите! Наш-то, из дальней палаты, грудной который. Третий день жар вниз идёт, вот, по числам видать! — Он тыкал пальцем в столбики. — Вчера ввечеру тридцать семь ровно. А неделю назад, помните, тридцать девять с четвертью стояло. Идёт на поправку, наука ваша!

Лист у него был веден чисто, столбик к столбику, утро и вечер, и кривая по этим числам вправду шла под уклон. Девятый день болезни. Я поглядел на числа, и что-то мне в них не нравилось…

— Утренний замер был? — уточнил я.

— Сей момент делаю! — Никитин умчался с трубкой градусника.

Фрол, тёрший рядом склянки, проводил его взглядом и тут вдруг решил высказаться:

— Что-то вы слишком уж хитрое задумали. Стеклянного беса под мышку совать! Испокон веков рука лекарская жар знала, и деды знали, и ничего, лечили. А теперь, вишь, столбик им таскай!

— Мы с тобой уже говорили, Фрол. Меньше спора, больше веры. Скоро сам всё поймёшь.

— Виноват, — опустил голову он.

Никитин воротился скоро. И по лицу его я всё понял раньше слов.

— Михаил Алексеич… Тут это… Тридцать пять делений. — Он протянул мне градусник, как виноватую грамоту. — Если по вашим меркам судить, то это ниже здоровой черты. Я дважды перемерил, держал по часам, всё как учено. Он что же это… остыл? Так ведь это хорошо, что жар весь вышел?

Тридцать пять. Ниже здорового, и это после недельного жара.

— Бегом за мной! — велел я.

Больной лежал тихий и с виду мирный. Рука его, когда я взял запястье, была холодная и мокрая разом, лоб в липкой испарине, губы серые. Пульс частил нитками, мелкий, пустой, едва слышный пальцам. Дышал он поверхностно и часто.

Вот ведь зараза… Плохи дела.