Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Забирайте, барин. Порчу вашу. — Он взял одну, поглядел на свет и не удержался, похвалился. — Прикус теперь кладу, куда велю, на волос точно. Наловчился портить, прости Господи! Вот ведь удивительно выходит, правда? Столько лет старался делать правильно и никто толком обо мне не знал. А теперь вы говорите, что за порченые трубки обо мне пойдёт слава!

— А футляры откуда такие ладные? — перебил его я. — Мы же о них и не договаривались.

— Шурин помог. — Аким Фадеич пожал плечом, но по тому, как он огладил кожу, было видать, что футлярами он гордится не меньше стекла. — Я ему сказал, вещь лекарская, при теле носить станут. Он и расстарался. Гнездо, вишь, войлоком выложил, чтоб не билось.

— Хорошая работа, Аким Фадеич. Готовьте ещё дюжину к Крещению.

Дальше машина покатилась по колее, накатанной ещё трубками, и катить её было уже привычно. Система была абсолютно та же.

Робеку я свёз три прибора и наставление, писанное начерно. Старик выслушал про кризис у горячечного и про упавший столбик, не перебивая, потом взял градусник, повертел и поглядел на меня из-под седых бровей.

— Трубка ваша учила нас слышать. Эта, стало быть, учит видеть. — Он положил прибор на стол, бережно. Как инструмент, но не бестолковую безделицу. — А скажите мне, Салтыков, честно. Что она покажет такого, чего не покажет мне полвека практики?

— Ничего, Михаил Михайлович. Вам — ничего. Вы и рукой берёте вернее моего столбика. Только вы на всю больницу один, а полвека практики в футляр не положишь и подлекарям с цирюльниками не выдашь. А столбик им поможет. Прибор этот всем нашим работникам пригодится, вот увидите.

Робек помолчал, всё взвесил. А после уже заговорил.

— Возьмусь за это дело, — решил он. — Измерение вводим официально. Сам подпишу. Мейер ко мне уже обращался с этим вопросам. Но уже с первого числа, с нового года. Один прибор станет у меня в кабинете, для спорных случаев, — он выдержал паузу. — И вот ещё что. Наставление перепишите начисто и покороче. Лекарь длинного не читает.

В этом он в каком-то смысле прав. Перегруженным врачам изучать что-то новое трудно. Только между делом, пока идут по коридору или отдыхают в короткие минуты.

Мейер расписался за два прибора, и тут же завёл разговор о форменной ведомости. Штоссу его прибор я отдал лично.

— Цифры, — сказал он наконец. — Признайтесь, вы всё-таки поняли, Салтыков! Не просто же так вы ко мне пришли. Дошла, наконец, до вас моя наука. Как до меня доходила ваша. Цифры играют огромную роль в нашем деле!

— Кто бы спорил? — пожал плечами я. — Вы правы. Без документов и отчётов у нас никак.

Штосс был доволен своей маленькой победой. Хоть мы с ним и сдружились, но он всё же был рад, когда я принимал его правоту. Воспринимал он это, вероятно, как моё поражение.

Но на деле это была одна общая победа. Ведь мы занимаемся одним общим делом.

Я бросил короткий взгляд на его руки, но пока что этот вопрос отложил. Разберёмся и с ними, но чуть позже. Не оставлю я коллегу в беде. Вижу, что он жаждет вернуться к работе.

И я ему помогу. Обязательно.

Вечером я провернул со своими градусниками тот же трюк, что и в первый раз с трубками.

Положил перед бароном Бутурлиным лист. Во что встанет трубка у стеклодува и почём будем продавать при дюжине. А затем — кому продавать и кто купит. Затраты против выручки.

Осенью с этим листом я стоял перед ним просителем. Нынче барон, не дочитав до половины, прихлопнул бумагу ладонью.

— Делай.

— Пётр Кузьмич, вы дочитайте. Тут издержки…

— Я сказал, делай. — Он поглядел на меня поверх листа, и глаза у него были подозрительно блестящие. — Ты мне сына сберёг, а я с тобой издержки считать стану? Пиши мастеру, пиши в печатню, деньги будут. Одно условие. Первую сотню этих твоих градусников, как наберётся, отправишь по полкам. Дарёными! От отставного полковника Бутурлина!

Интересно вышло, но справедливо. Стетоскопы мы даром раздавали по больницам, а градусники отдадим военным. Но это правильно. Им сейчас это нужно. И тут о расходах на дарственную раздачу я даже думать не стану. Буду рад поделиться с нашими солдатами своим изобретением. Готов за такое и сверху доплатить, лишь бы помогло.

Ночью я сидел над тетрадью и подводил счёт всему хозяйству, потому что дело моё разрослось и просило учёта.

Хинин под клеймом «Лемке и Салтыковъ» шёл здорово. Первые две недели продаж отдали двадцать девять склянок, спрос стоял из шести аптек, к зиме прибавились ещё две, и моя половина дохода складывалась в первые непозорные деньги.

Кора, скупленная на опережение, лежала в погребах и дорожала с каждой военной вестью, и моя треть в этом деле пока не стоила ничего. Зато через год она станет стоить немало.

Трубки дохода пока не давали вовсе, мы сеяли их даром, дюжину в Мариинскую, дюжину в военный госпиталь на бароновы деньги, и Сила Гордеич продолжал точить.

Урожай с этого посева ждать надлежало после привилегии, которая ползла по инстанциям своим казённым шагом.

Но тут ничего пока что не поделать. Это — инвестиция.

Инвестиция в здоровье людей и в мой будущий доход. Изобретение это обязательно разойдётся по империи и по миру. И будет продаваться. Нужно лишь запастись терпения.

Я свёл столбцы и усмехнулся. Сотни есть. Тысяч нет. Для человека, который в июле не знал, чем платить долг, это была высота. Для дела, которое я задумывал, это был порог.

Нужно больше денег.

Градусник может принести куда больше дохода в будущем, поэтому отказываться от этого вклада нельзя. Ведь трубка надобна лекарю, её на всю столицу требуются сотни. А градусник однажды станет надобен всякому дому, где есть дети и старики.

Пока что я на самом расцвете своего дела. Но это лишь начало.

Пройдёт год — и случится взрыв. Всё, что я за этом время создам разрастётся и распространится с огромной скоростью.

Остаётся только двигаться дальше!

* * *

В среду за мной пришла знакомая карета. И я знал, что это происходит в последний раз. Мой последний визит к женщине с сифилисом. По крайней мере, пока что это видится именно так.

Нянька отворила мне молча, только поклонилась.

Елизавета Веженская