Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Да, господин Салтыков. Ведомости эти ваши новые, со столбиками-с. Я бы на вашем месте не торопился-с. Не всякому в больнице нравится, когда его меряют. — Он поправил стопку бумаг. — Это я вам от чистой души… по-соседски-с.

— Обойдусь без ваших советов, — закрыл разговор я.

Хоть эти гады и разошлись, но чувствую, воевать с ними мне ещё придётся.

* * *

Ещё четыре дня я ходил и лично интересовался судьбой Сергея.

А на пятый день письмо пришло само.

Я только воротился из больницы и стоял в передней, когда Гришка впустил с мороза посыльного с почтамта.

— Салтыкову Михайле Алексеичу, в собственные руки. Тут такие проживают?

— Тут. Я Салтыков.

Письмо было толстое, тяжёлое, листов на шесть, в дороге его мяли и мочили, углы обтрепались о чужие сумки, и штемпелей на нём стояло три, один поверх другого. Долго шло. Через пол-Европы шло. А надписано оно знакомой рукой. Твёрдая рука, косой гвардейский росчерк.

Сергей.

Я рванул сургуч тут же, в передней, у свечи, которую держал оторопевший Гришка.

«Жив я, Михайло Алексеич».

Первые три слова, и всё.

Я с облегчением выдохнул. Гришка сунулся ко мне со свечой, но я велел ему не читать.

Раз письмо прислал мне, а не семье, значит, хочет, чтобы читал его именно я.

Через минуту я перешёл на второй лист, пробежался глазами и…

Споткнулся.

Потому что-то, что Сергей Петрович писал дальше, поразило меня до самого нутра. Я перечёл эти страницы раз, потом другой, потом третий.

И всё одно не верил своим глазам.

Жив. Но то, что с ним приключилось… Такого я себе и представить не мог.

Глава 17

Ртищев.

Вот слово, на котором я споткнулся и с которого перечитывал страницу трижды. В письме была упомянута фамилия поручика, с которым когда-то Сергей участвовал в дуэли из-за моего предшественника.

И которого я вылечил.

Я унёс письмо к себе, затворил дверь, зажёг вторую свечу и стал читать сначала. Сергей писал по-солдатски, коротко, слов на жалобы не тратя. И обращался ко мне официально, хоть мы уже давно перешли на «ты». Вероятно, так требовали правила приличия.

Либо же он таким образом выражал мне свою благодарность.

Про само сражение он написал скупее всего. Туман с утра, приказ оставить высоты, а дальше всё смешалось, и полк перестал быть полком. «Опишу при встрече, а бумаге такое доверять не хочу, да и цензор армейский не пустит. Скажу одно, Михайло Алексеич. Баталию мы проиграли начисто».

А дальше начиналось то, во что я не поверил глазам.

'Теперь о том, почему я жив. Подле меня в той каше очутился поручик Ртищев Антон Николаевич. Тот самый, о коем вы знаете. Мы с ним с осени не сказали друг другу и двух слов. А тут, как пошло совсем худо, он молча встал со мною плечо к плечу, и когда на меня пришёлся удар, коего я и не видал, он меня собою закрыл. Просто шагнул и закрыл, как дверь затворил. Ему развалило бедро, крови вышло столько, что я до сих пор вижу её во сне.

И вот тут, Михайло Алексеич, начинается самое важное.

Я сделал всё, как в ваших листках писано. Слово в слово. Перетянул ему ногу выше раны кушаком, палкой закрутил, как вы показывали. Время стал считать вслух, чтобы не забыть, когда ослаблять, и считал, кажется, до самого вечера. Рану закрыл чистой тряпицей из вашей сумки, той, что вы мне собрали. Тащил его на себе, сколько было сил, а после мы шли при обозе, и я всякий час делал, как учено. Лекаря мы увидали только на третьи сутки. Он поглядел на мою перевязку и спросил, где я этому научился. Тогда я назвал ваше имя.

Антон Николаевич жив. Нога при нём, хоть и хром будет, я думаю, до конца дней. Лежим мы в одном госпитале, в венгерском местечке, имени которого я выговорить не умею, а писать не стану, чтоб не осрамиться. Я почти здоров, у меня посечено плечо и голова, всё заживает. Кормят тут скудно, лекарей мало, на весь дом один лекарь из чехов да два подлекаря, и я, грешным делом, пользуюсь вашей наукой уже и здесь. Слежу, чтоб раненым нашим меняли солому, чтоб воду давали кипячёную, и руки мою, как вы учили, отчего чех глядит на меня с уважением, а подлекаря почитают юродивым. Антон Николаевич тяжёл, но лекари говорят, встанет.

А теперь то, чего я не знал и узнал только здесь, от него самого. Он мне рассказал, кто поднял его с одра в октябре, когда его трясла лихорадка и все от него отступились. Рассказал, кто дал ему уехать в полк на своих ногах. Вы, Михайло Алексеич. Вы лечили человека, который стрелялся со мной и который поносил вас и мою семью на весь Петербург.

Я два дня ходил вокруг его койки и всё складывал одно к одному. Вы вылечили моего врага, и мой враг закрыл меня собою. Вы выучили мои руки, и мои руки вытащили его с того света. Выходит, что мы оба живы только благодаря вам. Хоть вас тут и не было.

И последнее. Листки ваши я в полку ни от кого не прятал. Ещё на марше показывал перевязку и жгут всякому, кто хотел глядеть. А хотели многие! У нас народ до таких дел жадный. Всем хочется узнать, как бы выжить, сами понимаете.

После баталии я видал ваши жгуты на чужих руках. Кривые, из ремней и платков, а всё же ваши. Та самая идея, которой вы меня обучили. Так знайте. Есть теперь люди, которые нынче ходят по земле, и ходят благодаря вашей науке, хоть вас в глаза и не видали никогда.

Да. Баталию мы проиграли, Михайло Алексеич. Зато добрых людей уцелело поболе, чем могло бы. Пусть хоть это будет нашей викторией.

Просьба у меня одна. Письмо это я нарочно надписал вам, а не батюшке. Вы лекарь, вы знаете, как сказать моим старикам, чтобы радость их не убила. Матушке скажите первой или отцу, вам виднее, только будьте при этом сами. Батюшка у меня крепче железа, да только устал он. Понимаю, как тяжело ему сейчас приходится.

Пишите мне, как станет ясно куда. Кланяйтесь Насте, братьям, Луке Осиповичу.

Ваш душою Сергей Бутурлин'.

Я дочитал и долго сидел, глядя на свечу.

Вот, значит, как оно сошлось…