Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

о занятых руках… Мне надобен ваш совет, сударь. Лекарский или какой хотите. — Он поставил пешку на стол, ровно посередине между нами. — Я нынче за уроком отобрал у Дмитрия перо, которое он грыз, и услышал в ответ такое, что в иное время стоило бы розги.

— Боюсь даже спросить, что мальчишка мог высказать. Хотя… Зная его характер, догадываюсь.

— Вот-вот, — закивал Готье, обрадовавшись, что нашёл понимающего слушателя. — А Николенька за арифметикой спросил меня, умер ли Серёжа. И я, дурак… ответил ему, что об этом думать не надобно, а надобно решать задачу. Он и решает с тех пор. Молчит и решает, всё подряд, уже и не по уроку. — Готье поднял на меня глаза. — Я умею учить латыни, танцам и географии, сударь. А чему учить, когда в дом пришла война, в моих книгах не написано. Вы лекарь. Вы с чужой бедой всякий день. Скажите мне, как с ними говорить. А то я чиню перья и делаю строгое лицо, и чувствую себя при этом последним трусом.

Вот оно что. А ведь он прав, и прав сильнее, чем сам думает. В моём веке этому учили отдельной наукой, и звалась она детской психологией, а самые простые её правила знал всякий врач приёмного покоя, потому что говорить с детьми врачам приходилось. И порой не только педиатрам.

— Скажу, Лука Осипович. Только уговоримся, что вы дослушаете до конца, потому что с первого слова вам не понравится. — Я снял с доски вторую пешку и поставил рядом с его. — Первое. Не врать. Совсем не врать, ни в чём. Николенька спросил, умер ли Серёжа, и честный ответ тут один. Мы не знаем. Его нет ни в одном списке, мы ждём и надеемся, и он вправе ждать и надеяться вместе со всеми.

— Помилуйте, сударь. Он дитя малое. Такую ношу…

— Дослушайте. Ноша у него уже есть, вы сами её описали. Он молчит и решает задачи. Дети, Лука Осипович, враньё чуют так, как нам с вами и не снилось, у них на это нюх, как у нашего пса Тумана на колбасу. И когда взрослые прячут глаза и говорят «не думай», дитя понимает одно, — объяснял я. — Думают, будто случилось такое страшное, что даже взрослые боятся сказать. И воображение ребёнка дорисует такое, о чём мы бы и не подумали. Так что лично я в таких случаях предпочёл бы правду.

Готье слушал, сцепив пальцы, и не перебивал больше. Лишь кивал.

— Второе. За слёзы не ругать, — добавил я. — Ни Николентку, ни Митю, ни, к слову, себя самого. Дмитрий вам дерзит не от дурного нрава, а оттого, что боится и злится, а показать этого мальчишке нельзя, вот и выходит дерзость. Наказывать его сейчас за это всё равно что наказывать больного за жар. Отзовите его в сторону и скажите прямо, что вы тоже тревожитесь о Сергее Петровиче. Увидите, что будет.

— Признаться ученику, что мне страшно? — Готье поднял бровь. — Меня учили, что учитель для дитяти должен быть скалой.

— В скале поддержку ищут. А тут выходит так, что из-за лжи они вам верить перестают. — Я подвинул ему пешку. — И третье, самое простое. То же, что вы мне посоветовали для барона. Дело.

— Это вы к чему?

— Уроки не отменять ни в коем случае, распорядок для дитяти та же скала. А сверх уроков дайте им работу для Серёжи. Пусть Николенька пишет ему письмо. Всякий день по строчке, как умеет, с кляксами. Отправим, как только сыщется, куда. А Дмитрию поручите что-нибудь взрослое, к возвращению брата. Хоть карту тех мест по газетам вычерчивать. Дело мальчишеское и взрослое разом, ему такое впору.

Готье молчал долго. Потом взял со стола обе пешки, поглядел на них и вернул на доску, каждую в свой лагерь.

— Письмо, которое некуда слать… — проговорил он. — А ведь это лучше всякой латыни. — Он выпрямился и наклонил голову. — Я услышал вас, сударь. И вот что я вам скажу. Я за последние годы в основном только других учил. А тут вдруг выучили меня. И я за это благодарен. — Он повернул доску. — Ваш ход, mon ami. И к слову, вы ферзя под боем оставили.

Партию я в тот вечер снова проиграл. И нисколько об этом не жалел. С каждым месяцем я всё ближе приблежался к тому, чтобы одолеть Готье.

Но в шахматах он был пострашнее французской армии.

* * *

Разбудил меня Гришка. За полночь, со свечой, и шептал он так старательно, что перебудил бы и мёртвого.

— Барин… Барин, вставайте. Пётр Кузьмич велят вас к себе. И велели тихо, чтоб ни одна душа…

Барона я нашёл в кабинете. Он сидел в кресле, в халате поверх рубахи, серый, как утренний снег, и держался ладонью за край стола, точно стол мог уплыть.

— Ты вот что, Михайло, — начал он с порога, шёпотом и сердито. — Ты дверь затвори. И это… Ты глянь меня. Оно у меня тут, — он повёл ладонью по груди, — спотыкается. Скачет, как жеребёнок стреноженный. То бухнет, то провалится, то зачастит. Час терплю, думал, отпустит. Не отпускает. И дурно мне, и в глазах туман.

Я уже держал его запястье.

Пульс шёл вразнобой. Удары набегали один на другой, частили, потом проваливались в яму, снова частили, и никакого порядка в этой скачке не было вовсе. Я достал трубку, приложил к его груди и послушал.

Сердце колотилось чаще, чем доходило до руки. На слух ударов выходило заметно больше, чем я только что насчитал пальцами на запястье. Иные его удары были до того пусты, что до запястья просто не добегали.

В моём веке эта картина звалась мерцательной аритмией. Или же фибрилляций предсердий.

Предсердия — камеры сердца — перестают сокращаться и лишь трепещут, мерцают, как рыба на льду, желудочки хватают этот хаос как попало, и сердце из насоса делается чёрт знает чем. Само по себе оно так может стучать часами и днями, только вот сгустки крови в трепещущем предсердии копятся.

И такой сгусток запросто может улететь в голову и вызвать инсульт. И пускать такое на самотёк у человека с его давлением я не имел права.

— Давно скачет?

— С вечера. — Барон глядел на меня исподлобья, и в