Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

А жизнь выдумала!

* * *

Наутро я сделал всё так, как просил Сергей, и так, как сделал бы врач.

Сергей писал «матушке первой или отцу, вам виднее». Мне было виднее. Дарья Гавриловна от радости поплачет и сядет молиться. А у отца в груди мерцает предсердие, и радость ударит его первым, потому первым я и шёл к нему, с лекарством в кармане.

Барон сидел в кабинете над бумагами. Я вошёл с письмом в руке, и он всё понял по моему лицу раньше слов, встал из кресла и ухватился за стол. Пальцы мои уже лежали у него на запястье.

— Говори, — велел он шёпотом.

— Сядьте сперва.

— Говори, не томи!

— Жив. Жив, почти здоров, ранен легко. Всё пройдёт, он ран своих позже даже не заметит. Лежит в тыловом госпитале, письмо у меня. И дышите, Пётр Кузьмич, дышите. Радость сердце бьёт не хуже горя.

Он сел. Пульс под моими пальцами частил, спотыкался, но держал строй. Барон закрыл глаза, губы его шевельнулись, и я отвернулся к окну, чтобы не мешать человеку молиться.

Потом вести узнали все остальные.

Дарья Гавриловна, услыхав, села там, где стояла, на сундук в передней, и заплакала сразу, в голос, и никто её за это не осудил. Настя читала письмо вслух всему дому, и голос у неё дрогнул только один раз, на словах про чистую тряпицу. Николенька слушал, открыв рот, а после сорвался и убежал к себе, и воротился со своим письмом, растрёпанной пачкой листков с кляксами.

— Михайло Алексеич! А теперь-то… теперь его можно послать?

— Теперь можно. — Я взял у него пачку. — Нужно только разобраться, куда.

Митя приволок свою газетную карту и требовал показать венгерское местечко, имени которого никто не знал, и Готье искал его вместе с ним, водя пальцем по чужим границам.

— Кланяется вам, Лука Осипович, — сказал я. — Отдельной строкой.

— Слыхал. — Готье не поднял головы от карты, только палец его на секунду остановился. — Передайте при случае, что кланяться учителю за то, что выжил, не заведено. За это кланяются тому, кто выучил выживать. — Он поглядел на меня поверх Митиной головы. — Впрочем, ему я это скажу сам. Партию в шахматы я ему с осени должен.

Настя, дочитав письмо второй раз, сложила его бережно, по старым сгибам, и подошла ко мне.

— Про тряпицу из вашей сумки… — Она поглядела мне в лицо очень серьёзно. — Это ведь вы ему ту сумку собирали. Я помню точно. Я ещё смеялась, как тщательно и странно вы его снаряжаете.

— Смеялись, было дело.

— Больше не стану. — Она прижала письмо к груди. — Никогда ни над одной вашей странностью смеяться не стану. Они у вас все… — она поискала слово, — все ваши советы правильные оказываются.

А потом сделалось тихо, потому что заговорил барон.

Он стоял посреди гостиной с письмом в руке и глядел на меня. И я вспомнил, как этой осенью он выговаривал мне, темнея лицом, что я поднимаю с одра человека, который порезал его сына. Дарья Гавриловна тогда тоже высказалась против моего решения.

— Ну что, Михайло, — проговорил барон медленно. — Выходит, так. Лечил ты нашего врага, а вылечил нашего сына. Обоих ты спас, вот что выходит. Того своей наукой поднял, этого своей наукой выучил, а сошлись они там, где ни тебя, ни нас не было. — Он потряс письмом. — Повиниться Ртищев обещал. Вот и повинился! Искупил вину. Спас Сергея. А от его…

— И я ведь тогда за это Ртищева после твоих слов, Михайло, молиться обещала. Выходит, не зря, — сказала Дарья Гавриловна с сундука, вытирая глаза. — Помнишь, я говорила? Теперь уж до самой смерти за обоих молиться стану, и за Антона этого Николаевича, и за Сергея, и за тебя.

Она поднялась, подошла и поцеловала меня в лоб. Просто и твёрдо, как целуют своих.

Будто я действительно стал членом семьи Бутурлиных.

Напряжение, которое долго стояло в этом доме, ушло за один вечер. Дом ожил разом, весь. Из кухни снова запахло сдобой, только нынче эта сдоба была уже радостью.

Дети галдели, барон велел вызвать карету, чтобы самолично развезти новость по знакомым домам, и остановить его не сумел бы теперь и Кутузов.

Я успел только крикнуть вслед, чтоб не смел волноваться, и услышал в ответ из передней всё, что старый вояка думает о лекарях, которые учат отца радоваться успехам сына.

* * *

Ночью я не спал и думал. Ещё одна моя привычка, от которой я всё никак не могу избавиться. Бессонница. Слишком много дел, слишком много мыслей.

В девятнадцатом веке эту напасть считали избытком «черной желчи» и лечили кровопусканием или каплями опия, от которых пациенты быстро превращались в зависимых. В моём же времени врачи уже знали про гормон мелатонин и про простую истину: мозг, перегруженный стрессом и планами, просто отказывается отключаться, сколько ни считай воображаемых овец. Мой мозг спать не хотел — он требовал работы.

И думал я о ремесле. Три рукописных листка спасли двоих, и ещё скольких-то безымянных, в кривых жгутах из ремней, чьих имён я не узнаю никогда. Печатный лист спас бы роту. Книга спасла бы армию.

Война не кончилась, это я знал из своей памяти твёрдо. Впереди у этого века лежали такие поля, рядом с которыми Аустерлиц покажется разминкой, и на всяком из них будут лежать люди с разваленными бёдрами, а рядом с ними стоять товарищи с пустыми руками. Руки надо наполнить заранее.

Этому можно выучить полк за неделю.

Я записал мысль себе на бумажку, подчеркнул слово «заранее» и лёг спать.

Выспался и направился на работу, и в таком формате пролетели несколько дней.

Стеклодув Аким Фадеич прислал за мной в конце недели, и в мастерской меня ждал ящик, выложенный войлоком.

Меня снова ждали трубки. Вот только трубки теперь стеклянные, с другой целью и от другого мастера.

Шесть градусников лежали рядком, ровные, с запаянным верхом, и подле каждой кожаный футляр с гнездом. Мастер стоял над ними полный торжества. Правда, всё равно в его взгляде виднелось недоверие к этому делу.

На этот раз я всё продумал. Длина трубок и разметка иные, больше походящие на градусники из моего века.