Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Золотые слова, Адам Васильевич, — кивнул я.

Он протянул мне руку через прилавок.

— И храни нас Бог, господин Салтыков. Буду надеяться, что всё получится. Я так привык стоять за этим прилавком тихо и нигде о себе не трубить… Но так хочу иного!

— Тихо больше не будет, Адам Васильевич. Но я постараюсь, чтобы мы могли работать спокойно. Сделаю всё, что необходимо.

А про себя, уже на улице, я додумал то, чего не сказал вслух даже ему.

Завод мне нужен не ради хины. Хина проложит дорогу, накормит и оплатит стены. А в этих стенах я однажды сварю снадобья, о которых нынешний век не смеет и мечтать.

Те, что убирают боль. Те, что дают хирургу время, а больному сон, из которого просыпаются живыми. Я знал их имена, все до единого, и знал дороги к каждому.

Рано.

Всему свой срок, но у меня теперь будет место, которое даст шанс дождаться этого срока!

* * *

Рождество пришло в дом Бутурлиных таким, какого этот дом, пожалуй, не видал давно.

Барон расстарался. За столом сидели обе семьи разом, потому что Пётр Кузьмич, позвал сюда и моего брата Андрея с его семьёй. И я был только «за».

Праздник семейный, так что и отмечать нужно с родными людьми. А родные для меня теперь и Салтыковы и Бутурлины.

Правда, до чего же непривычно… Из-за смены календарей в моём веке в России Рождество праздновалось в январе. Здесь же во второй половине декабря. Но теперь деваться некуда. Буду привыкать к новым датам!

И вот все мы сели рядом. Андрей в парадном сюртуке, прямой, как всегда, Елизавета Карловна с Алёшей на коленях. И мой племянник Алёша, толстый, румяный, выправился за это время так, что от болезни и следа не осталось. Мальчишка вне хвори был полон сил, тянул со стола всё, до чего дотягивался. А если не дотягивался, дёргал мать, чтобы та ему помогла.

Дарья Гавриловна глядела на него и таяла. Настя с Митей делили его внимание, Николенька солидно показывал ему деревянную лошадку, Готье что-то втолковывал Андрею про парижский выговор.

Елизавета Карловна тем временем тихо расспрашивала Дарью Гавриловну о петербургских лекарях, и та отвечала особым образом. Будто её другие лекари не интересуют, ведь у них в доме живёт свой.

Пёс Туман ходил под столом, как рыба в пруду, собирая свою рождественскую дань. Всё, что падало на пол, оказывалось в его рационе.

Да чего уж там. Я сам делился с ним едой. Грех жадничать, уж больно хорошее животное нам досталось с той охоты!

Письмо Сергея лежало под образами, и после гуся Дарья Гавриловна велела Насте прочесть его вслух ещё раз. Настя читала, и все слушали так, точно слышали впервые, и барон время от времени довольно фыркал, а на словах про жгуты из ремней Андрей поглядел на меня долгим взглядом и ничего не сказал.

Потом Бутурлин потянулся к штофу, и я перехватил его руку на полпути.

— Пётр Кузьмич. Уговор. Забыли? — прошептал я.

Пережитая фибрилляция предсердий — опасная ситуация. Повезло, что обратился он ко мне вовремя и я смог дать ему наперстянку.

Так что теперь я следил за ним в оба глаза.

— Да что уговор! — Барон надулся, как мальчишка. — Рождество на дворе! Сын живой! Одну хотя бы!

— Одна была уже, — подметил я.

— Михайло. Побойся Бога. В такой день, — помрачнели он.

— В такой день, Пётр Кузьмич, вы мне нужны за этим столом ещё лет двадцать. — Я отставил штоф на свой край. — Извольте квасу. Он нынче тоже праздничный.

Барон обвёл глазами стол, ища сочувствия, и не нашёл. Дарья Гавриловна глядела в потолок, Настя пряталась за письмом, Андрей изучал скатерть с видом человека, который в чужие уговоры не вмешивается, но мысль своего брата одобряет.

Барон что-то буркнул, махнул рукой и налил себе квасу, ворча, что вырастил в собственном доме тирана и что Бонапарту такие лекари и не снились.

Посреди ужина барон поднялся, и стол притих. Пётр Кузьмич стоял с квасом в руке, торжественный и недовольный этим квасом одновременно, и обвёл всех взглядом.

— Скажу коротко, по-солдатски. — Он поглядел на образа, где лежало письмо. — Нынче за этим столом полагалось бы пустому прибору стоять. По всему полагалось. А прибора пустого нет, и сын мой жив, и все, кто мне дорог, сидят передо мной живые и в сборе. И я знаю, кого мне за это благодарить. Бога, — он перекрестился, — и вот этого тирана, что квасом меня поит. — Барон повернулся ко мне, и голос его сел. — За тебя, Михайло. Дай тебе Бог.

Пили кто что, а глядели все на меня, и я в кои веки не нашёлся, что сказать, и просто поклонился. Есть минуты, когда слова только портят.

А после гуся ко мне подобрался Николенька, солидный от важности вопроса.

— Михайло Алексеич. А когда Серёжа моё письмо получит, он ведь ответ напишет? Мне. Отдельный.

— Непременно отдельный. Он в письмах человек аккуратный.

— Тогда я ему ещё одно начну, — решил Николенька. — Чтоб очередь не стояла.

А я сидел, глядел на этот стол и считал свой год.

В июле я очнулся в чужом теле, в чужом веке, с чужими долгами и с кучей других проблем. У меня не было ничего. Ни имени, которое стоило бы носить, ни дела, ни единого человека, которому я был бы нужен живым.

Нынче за одним столом со мной сидели два дома, и оба звали меня своим. В шкатулке лежал уговор с Лемке. В Мариинской стояли мои листы и мои градусники. В венгерском госпитале, благодаря Сергею, теперь ходил по палатам человек с моей наукой в руках. И даже пёс под столом положил мне морду на колено, потому что знал.

За этот год я оперировал при лучине и на артельном столе. Качал остановившееся сердце и выиграл два присутствия. Завёл соперника, начал планирование своего собственного завода. Нажил врагов, которых боятся в этом городе люди посильнее меня, и друзей, ради которых стоило проваливаться сквозь два столетия.

Хороший год. Немыслимый, невозможный год.

Только я один за этим столом знал, что это передышка. Война не кончилась, она едва началась.

И