Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Говорите, господин Салтыков. Только прошу вас, не с самого страшного.

— Извольте, начну с простого. Сколько хинина мы с вами варим в неделю?

— Вы знаете сколько. Оборудование моё даёт порцию, порция идёт на дюжину склянок. Больше не выходит, даже если я ночевать при ней стану!

— Вот! Именно. А военное ведомство, ежели образцы наши придутся им по нраву, спросит с нас не дюжину склянок. Оно спросит пуды. И спросит скоро, потому что война не кончилась, а всякая армия в походе мрёт от лихорадок пуще, чем от ядер. — Я открыл шкатулку. — Здесь полторы тысячи рублей. И я предлагаю вложить их все в одно. Хватит нам, Адам Васильевич, аптечного ремесла. Пора ставить производство.

Немец аккуратно, двумя пальцами, приподнял ассигнации, поглядел под них, точно проверяя, нет ли там второго дна, и положил обратно.

— Производство… Боже мой, да о чём вы говорите? — оторопел он. — Это как же вы себе мыслите такое?

— А вот как. — Я выложил рядом со шкатулкой лист, писанный ночью. — Первое. Пристройка во дворе, та, что у вас под дровами. Перекладываем печь, ставим лёд, потому что чистая работа любит холод, вы это знаете лучше моего.

— Так… Допустим. А дальше?

— Дальше второе. Медные кубы, два, объёмом впятеро против вашей реторты, — продолжил я. — Третье. Стекло. Змеевики, холодильные трубки, посуда с притёртыми пробками. Это я закажу Акиму Фадеичу, он после моих градусников уже ничему не удивляется. Четвёртое. Два подмастерья на жалованье, толковых, я сам их погляжу. И пятое, самое вкусное.

— Куда уж вкуснее… — пробормотал Лемке.

— Кора. Я узнавал в порту. У них там лежит партия перуанской коры, которую никто не берёт. Подмокла в дороге, слежалась, духом пошла. Лекари от неё носы воротят, и правильно делают, заваривать её грех. А нам с вами всё равно, какова она с виду. Хинин из неё выходит тот же самый, чистый, я пробовал на образце, когда было свободное время. И отдадут её нам за треть цены.

Вот тут Лемке упёрся. Я знал, что упрётся, и ждал этого места.

— Нет, господин Салтыков. — Он даже ладонью по прилавку пристукнул. — Вот тут нет. Сколько лет уже моё имя стоит на чистом товаре. Прознает кто, что Лемке варит из порченого гнилья, из того, что другие выбросить в канаву уже были готовы… Нет. Тут моему имени конец. Аптекарь без имени хуже аптекаря без… без аптеки!

— Адам Васильевич. А что мы с вами продаём? — парировал я. — Кору?

— Соль хинную продаём…

— Соль. — Я выложил на прилавок нашу склянку с клеймом. — Всё верно. Мы продаём белую чистую соль. Под нашим клеймом и с нашей пробой. Покупателю нет дела, из какого мешка она вышла, — подметил я, — ему есть дело, горит ли она голубым и снимает ли жар. Проба у нас печатно объявлена, подделать её нельзя. Мы занимаемся честной химией, продаём чистый товар. А откуда он извлечён — вопрос десятый. Сами подумайте! Мельник ведь не стыдится, что зерно его в поле под дождём стояло, коли мука вышла белая!

Лемке взял склянку, повертел, поглядел на клеймо. Спор в нём ещё шёл, я видел это по бровям, но он уже был готов сдаваться

— Про мельника вы это только сейчас придумали, — проворчал он.

— Сию минуту и придумал, — сознался я. — Но разве я не прав?

— Правы. И придумали складно… — Он поставил склянку и вздохнул. — Хорошо. Но пробовать партию буду сам, всякий мешок, и что не даст чистой соли, то в печь, на моих же глазах!

Вот поэтому я и работаю с Лемке. Любой другой аптекарь за предложенную мной сумму согласился бы сделать всё, что угодно. Этот же стоял на своём.

Хоть и был порой неправ, но отстаивал своё мнение, поскольку боролся за здоровье людей и за своё доброе имя.

— Согласен с вами, Адам Васильевич. Выходит, договорились, — заключил я.

Дальше он долго молчал. Потом взял перо, подвинул счёты и принялся считать, и я его не торопил. Он считал по-немецки основательно, костяшки щёлкали в тишине пустой аптеки, и с каждым щелчком лицо его делалось всё серьёзнее.

— Вы понимаете, что вы предлагаете, господин Салтыков? — спросил он наконец, не поднимая головы. — Такого не делает никто. Ни в Петербурге, ни в Москве. Аптека варит лекарство по рецепту, на одного больного. А вы хотите варить его пудами, вперёд всякого рецепта, на больных, которых мы с вами в глаза не увидим.

— Именно так.

— Этому даже названия нет.

— Будет название. — Я усмехнулся. — Осенью, помните, мы с вами рванули с хинином. Галопом! Так вот это, Адам Васильевич, ещё не бег был. Бег начинается нынче.

Он пока не понимает ничего о фармпроизводстве. Но именно это я и хочу создать.

Да, я мог бы переехать на эти деньги от Бутурлиных, начать снимать себе жильё или приобрести что-то ещё, но…

Зачем? Лучше уж подождать. Вложиться, и тем самым изменить историю. Эта идея куда лучше, чем затея — спускать деньги на всякую ерунду.

Лемке отложил перо.

— Тогда считаем по-новому, — сказал он. — Старое дело, склянки наши, остаётся как было. Варка и аптечное имя мои, наука и проба ваши, доход пополам, тут ничего не поменялось. А завод… — он пристукнул ладонью по листу, — завод дело иное. Деньги в нём ваши, все до рубля, стало быть, и риск весь ваш. Ежели прогорим, я потеряю пристройку и покой, а вы полторы тысячи. Потому с завода вам две доли, мне одна, и не спорьте со мной, господин Салтыков, я счёт веду много лет и чужого не брал ни разу. Начну на старости так делать — Бог накажет.

— Не стану спорить. Только и вы моё условие примите. Как вложение воротится мне с прибылью, доли заводские сравняем. Дальше мы с вами опять идти будем поровну. Значит, и делить надо будет поровну.

— Немец и русский сторговались за минуту, — проворчал Лемке. — Не к добру это, примета дурная… — он рассмеялся. — Согласен! Подмастерьев глядим вместе, я в людях тоже кое-что смыслю. И искать их стану из семинаристов-недоучек либо из аптекарских сирот, кого сам знаю. Латынь при