Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

* * *

К Андрею на Сергиевскую я заехал на третий день праздников, и брат встретил меня по-новому. По-домашнему, в халате, чай нам подали в кабинет.

— Есть новости по твоему аптекарю, — сказал он, когда мы остались вдвоём. — По Красовскому. Читал я нынче реестр входящих. Врачебная управа вынесла определение.

— И?

— Решение вышло комплексное. — Андрей отхлебнул и стал загибать пальцы. — Первое. Свидетельства его, оба, признаны составленными негодно. Второе. К освидетельствованиям по опекунским делам его впредь не допускать, о чём дано знать всем присутственным местам губернии. Третье. В званиях и в праве практики не ограничен, лечить людей он всё равно продолжит. — Он поднял на меня глаза. — По-твоему, мало?

— По-моему, честно. Большего мы пока что сделать не можем.

— Не можем. — Андрей усмехнулся краем рта. — Тогда ещё скажу, чтоб ты из третьих рук не узнавал. Выезд свой он продал. Пару серую, ту, что весь город знал. И с квартиры на Мойке съехал, нанял поменьше, на Казанской. Лекаря, у которого отняли опекунские бумаги и богатых вдов, кормят, выходит, скудно.

В моём двадцать первом веке это назвали бы продажей элитной машины за долги. В тысяча восемьсот пятом году остаться без собственного выезда — личной кареты и породистых лошадей — означало для известного лекаря полный социальный крах. Красовский теперь вынужден ходить к пациентам пешком или нанимать дешёвых извозчиков, а переезд с престижной Мойки на тихую Казанскую улицу лишь подтверждал, что дела у него плохи.

Я поглядел в чашку. Торжества не было. Было трезвое понимание, и я высказал его брату, потому что секретов в этих делах у меня от него больше не водилось.

— Радоваться тут нечему, Андрей. Сытый зверь лежит и переваривает. А я его сделал голодным. Красовский воюет за деньги, и деньги эти я отнимаю у него теперь всякий месяц, самим тем, что живу и практикую. Он не простит и не уймётся. Он умный, терпеливый, и следующий его ход я не угадаю, потому что готовить он его станет тщательно и долго.

— Стало быть, что?

— Стало быть, живём и работаем. — Я допил чай. — И наблюдаем. На то у меня теперь есть брат в канцелярии.

— Возмутительное злоупотребление родством, — сухо сказал Андрей, и только по глазам было видать, что это он так шутит. Вторая его улыбка на моей памяти.

Уже в дверях он придержал меня за локоть.

— Слыхал я, ты с аптекарем своим затеваешь что-то небывалое. Производство какое-то.

— Быстро у вас в канцелярии слухи ходят.

— Быстрее бумаг, на том и стоим. — Он поглядел на меня серьёзно. — Ты вот что. Как станешь подряды заключать, на медь, на стекло, на извоз, все бумаги вези мне. До подписи, а не после. В подрядных делах жулья больше, чем в карточных, а ты у нас человек доверчивый.

Я обещал. И, спускаясь по лестнице, думал о том, что этой осенью я мирился с братом. А приобрёл, выходит, ещё и поверенного.

* * *

В больнице меж праздников стояло затишье, и в это затишье, на третий день Рождества, судьба послала нам представление.

Привели пациентку две товарки, и вид у всех троих был такой, что приёмный покой начал креститься раньше, чем разобрался.

Молодая мещанка шла между подругами с разинутым ртом. Разинутым во всю ширь, как в кабинете у цирюльника, который вот-вот зуб выдернет. И закрыть рот она не могла никакими силами. По подбородку тянулась слюна, из горла шло мычание, глаза были круглые от ужаса и стыда разом.

— Зевнула, батюшка! — голосили товарки наперебой. — В церкви зевнула, прости Господи, со всей мочи, аж хрустнуло! И всё, и стоит! Бабка на паперти сказала, порча это, за то, что в храме зевала, рот ей нечистый расперло, к ворожее надо…

— К ворожее успеете, — сказал я. — Сажайте её на табурет. Фрол, полотенце чистое.

— Полотенце-то на что? — Фрол уже нёс. — Рот ей затыкать, что ли? Так не поместится, вон какой.

— Разговорчивый ты нынче. Давай сюда.

Хворь эта мне знакома.

Суставная головка челюсти при широком зевке выскакивает из своей ямки вперёд и запирается, мышцы схватывают её судорогой, и человек остаётся с разинутым ртом хоть на неделю, покуда не сыщется знающий. Я усадил бедолагу, встал перед нею и обмотал оба больших пальца полотенцем в несколько слоёв.

Я знал, что ситуация эта может быть опасна и для меня самого. Для того и полотенце. В миг, когда челюсть встаёт на место, она захлопывается, как капкан, и пальцы, забытые во рту, могут прилично пострадать.

— Слушай меня, красавица. Будет не больно, будет чудно. Сиди мягко, не помогай. Я сам всё сделаю.

Пальцы на нижние коренные, ладони обняли челюсть снаружи. Вниз и назад, с ровной силой, плавно, чувствуя, как сопротивляется свёдённая мышца.

И вот головка соскользнула через бугорок в свою ямку.

Клац.

Полотенце приняло удар, рот закрылся, и в приёмном покое стало тихо.

Мещанка сидела, осторожно трогая собственное лицо, как чужое. Подвигала челюстью. Открыла рот на палец, закрыла. И заревела в голос, от пережитого и от счастья разом.

— Закрыва-ается…

— Закрывается, — подтвердил я. — А теперь наука, тебе и вам, сороки, чтоб разнесли верно. Порчи никакой нет. Есть сустав, он у ней слабый, единожды выскочив, наловчился. Потому две недели рта широко не разевать. Зевать станешь, подпирай подбородок кулаком, вот так. Не грызть ничего крупного, яблоко резать ножом. А сведёт снова, не к ворожее, а сюда, и не через три дня, а в тот же час.

— А бабке-то что сказать? — спохватилась старшая товарка. — Она ж говорила, порча…

— Бабке скажите, что порчу снял лекарь с Литейной, полотенцем и молитвой. — Я подумал и добавил. — Про полотенце можете опустить.

Товарки закивали так, что платки съехали. Никитин, наблюдавший от дверей, уже строчил в свою тетрадь, и я знал, что к вечеру про случай будет знать вся больница, а через неделю он вправит такую челюсть сам.

Фрол разматывал полотенце и качал головой.

— Чудеса, барин. Двадцать лет при больнице, а такого не видал. Клац, и готово. Как ружьё взвёл!

— Запомни, как делается, Фрол. Пригодится. Особенно тебе.

Он же цирюльник. В