Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

Приступы лихорадки от малярии отгорели ещё к концу ноября, все шесть, и хина погасила жар чисто, до дна. Я сверял всё по своей тетради. С той поры минул месяц.

Теперь ей гораздо лучше. Пульс полный, ровный, семьдесят два удара, я невольно улыбнулся этой цифре, помня, какой ужас щупал на этой руке в октябре. Дёсны чистые, розовые, ртутная кайма сошла. Желваки на шее, что были тверды, теперь уже опали. Язык чист. Кровь стояла спокойная, ночи без пота, сон ровный.

Свежих язв не было ни одной, я осмотрел всё, что дозволяет осматривать приличие, и переспросил няньку о том, чего не дозволяет. Старые закрылись и зарубцевались, и глаза, которые в октябре глядели на меня из-под вуали, как из ямы, нынче глядели прямо.

— Ну что же, сударыня, — сказал я, закончив. — Скажу вам то, ради чего мы оба терпели эти месяцы. Болезнь ваша придавлена. Жар, через который вы прошли, выжег то, чего не брала никакая ртуть. Начисто такую хворь не выводит никто на свете, я вам этого и не сулил. Но голоса она больше не имеет. Ни язв, ни новых бед она вам давать не станет, а станете вы жить, как живут люди. Лечение ваше кончено. Остаётся уход за собой, только и всего.

Она выслушала неподвижно, только пальцы её сжали подлокотник.

— А лицо? — спросила она тихо.

— А про лицо слушайте особо. Рубцы останутся, я вам обещал честно и слова назад не беру. Но им можно помочь. Белил свинцовых не трогать никогда, они вас травят тем же ядом, что и ртуть, я их запрещаю вам навсегда. Рубцы вести жирной мазью, я распишу няньке какой, мазать на ночь, помалу, месяцами. От солнца беречься, летом особо. И терпение, сударыня. Терпение — снадобье, которое я вам прописываю главным. Год, и рубцы побледнеют так, что чужой глаз станет искать их и не находить.

Она поднялась, отошла к окну, к свету, которого столько месяцев избегала. Постояла спиной ко мне. А потом обернулась, и я увидел её лицо при полном дневном свете.

Это было лицо, с которым можно выйти на люди. Я обещал ей такое. Слово своё я сдержал.

— Помните, лекарь, что я вам сказала при одной из наших встреч? — спросила она. — Не сказала вам своего отчества. Отложила это до своего выздоровления.

— Помню, сударыня.

— Елизавета Юрьевна. — Она выговорила это медленно. — Вот теперь оно снова моё, и лицо, и имя. И я обязательно, как смогу, передам о вас славу. Через людей, через знакомых, но передам. Вы эту славу заработали.

Больше мы о болезни не говорили.

В передней старуха нянька подала мне верхнюю одежду. Подала, огладила воротник и вдруг поклонилась в пояс.

— Вы меня, батюшка, простите, — сказала она, разогнувшись. — Я ведь вам осенью грозилась. Заколдую, говорила, ежели барыню уморишь.

— Помню. Страшно было, честно скажу, — улыбнулся я.

— Признательна вам, что не злитесь. — Она поджала губы, но глаза её смеялись. — Ну так вот вам моё слово обратное. Покуда жива, стану за вас свечки ставить. А это, глядите, пострашнее заклятья держит.

А дальше меня ждал Илья Богданович.

Веженский-старший стоял у стола, на котором горели две свечи, и была при нём шкатулка тёмного дерева. Он дождался, пока нянька затворит двери, и заговорил негромко.

— Я, сударь, хочу сказать вам нечто важное. То, чего вы ждёте, но… Вероятно, не догадываетесь об этом. — Он глядел мне в лицо, прямо, по своей привычке. — Я видел, как вы ей грудь ломали, когда она умерла, и как вас за это иродом звали, и я, признаться, первый вас так обозвал.

— Никаких обид. Знаю, что это выглядело странно. Главное, что вытащили мы её.

— Погодите. Я не закончил. Поймите, я ведь видел, как вы её в жар ввели своею волей и три недели при этом жаре высидели, когда всякий другой лекарь бежал бы от такого дела за версту. Вы рисковали и головой и именем.

— Я делал своё ремесло, Илья Богданович.

— Не перебивайте старика, прошу. — Он подвинул шкатулку ко мне. — По уговору за вами оставалось сто рублей, они сверху лежат, в бумажке. А под ними лежит то, что кладу я. Не плата. Платы за такое не бывает. Благодарность рода, которому вы воротили человека. Примите и не спорьте, я в этих делах постарше вас.

Я открыл шкатулку уже в карете, под фонарём.

Сверху лежала бумажка со ста рублями. А под нею, перевязанные лентой, стопкой, лежали ассигнации, и я пересчитал их дважды, потому что с первого раза себе не поверил.

Полторы тысячи рублей.

Проклятье… Помню, оговаривалась эта сумма, но вскользь. Я и не ждал, что Веженские и в самом деле сдержат своё слово.

В июле о таких деньгах я и думать не смел.

Нынче та же самая сумма лежала у меня на коленях и была инструментом.

Я вспомнил, как считал копейки на дедову шпагу. Как радовался пятидесяти рублям задатка.

Почти полгода я строил своё дело из всего, что мне попадалось под руки.

А теперь впервые в этом веке у меня на руках оказались не деньги на жизнь. У меня появился капитал. А капитал, в отличие от жалованья, задаёт хозяину совсем другой вопрос. Жалованье спрашивает, как прожить.

Капитал спрашивает, что строить.

И я знал, что строить. Знал давно, вынашивал, откладывал до лучших времён, и вот они наступили, лучшие времена, в тёмной шкатулке на моих коленях.

Завтра же и начну.

Я знаю, куда вложить эти деньги.

Глава 18

Идея, которую я давно вынашивал… Базис для создания большего производства. Теперь это мне доступно.

А потом не нужно хранить эти деньги без толку.

Пора их вкладывать в то, о чём я давно мечтал.

К Лемке я явился наутро, до открытия, и шкатулку поставил прямо на прилавок, между весами и ступкой.

— Доброго утра, Адам Васильевич. Я к вам с деньгами и с делом. Начну с дела, а деньги пусть полежат.

Лемке поглядел на шкатулку, на меня, снял очки и протёр их фартуком. Он знал меня достаточно, чтобы понять, что до вечера спокойной жизни