Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

А это уже хорошо. Умирающее дитя плакать не будет.

Значит, я всё же справился.

После мы с Андреем уселись на кухне, оба уставшие, и пили чай с калачом, который Гришка, посланный домой с запиской, привёз вместе с моей одеждой.

За окном серело утро. В спальне спали все трое, дитя, мать и приставленная к ним девка, а нам с Андреем спать было уже поздно. И в то же время ещё рано. Есть такой час. Кто дежурил в больницах, тот уж точно его ни с чем не спутает.

— Как его звать-то хоть? — спросил я. — Племянника моего.

— Алёшей. — Андрей грел ладони о чашку. — В честь батюшки.

— Алексей Андреевич, стало быть. — Я отхлебнул. — Солидно. Пелёнку свою он нынче отстоял, как иной чиновник доклада не отстоит.

Андрей усмехнулся. Криво, устало, но усмехнулся, и я отметил про себя, что вижу это чуть ли не в первый раз.

Потом он долго молчал, вертел чашку, и я его не торопил. Я ждал этого разговора с самой начала. С момента, когда он попросил меня о помощи. И ещё я знал, что разговор этот он должен начать сам.

— Я тебя вычеркнул, — сказал он наконец. — Ещё в Москве, семь лет как. Решил для себя, что брата у меня более нет, есть фамилия, которую надобно отстаивать. С тем и ехал сюда. А ты… — он повёл рукой в сторону спальни, — вот это вот всё. Суды твои. Больница. Нынешняя ночь. Я гляжу и не понимаю, Михайло. Не сходится у меня приход с расходом. Тот человек, за которого я тогда поручился и который мне всё испортил, он бы нынче ложку мимо рта пронёс. Причём, даже не ребёнку, а самому себе.

Вот он, мой час. Лучшего не будет. Придётся пойти на риск, схитрить, и узгнать уже правду.

— Андрей. — Я поставил чашку. — Я тебе скажу вещь, которую не говорил почти никому, и ты уж прими её как есть. Из того года у меня в памяти дыры. Я пил так, что после, в горячке, едва не отдал Богу душу, ты, может, слыхал. И с той горячки многое стёрлось начисто. Лица помню, а что за ними, не помню. Ты на именинах моих говорил про зелёную гостиную и про покойного Хвощинского, помнишь? Я тебе тогда соврал, что помню плохо. А на самом деле я её вовсе не помню. Ни стола того, ни гостей. Знаю, что было, по чужим словам. Вот и всё.

Андрей глядел на меня долго и трудно. Проверял. И я выдержал этот взгляд спокойно, потому что говорил в каком-то смысле чистую правду.

— Оттого ты и про Хвощинского тогда… — проговорил он.

— Оттого. Ты мне сказал «Хвощинский помер», а у меня внутри пусто. Понимаю, что человек этот мне был, видимо, был важен. Чую это, а вспомнить не могу. И спросить не мог. Стыдно было.

— Стыдно ему было, — повторил Андрей и потёр лицо ладонями. — Господи. Семь лет я на тебя злился, а спасибо сказать выходит некому. Тот Михайло помер вместе со своей памятью.

Знал бы он, насколько прицельно бьёт.

— Расскажи мне, — попросил я. — Как чужому расскажи, с самого начала. Кто он мне был, Хвощинский этот. Я нынче тебе сына с того света достал, так ты мне достань мои же собственные годы. Квиты будем.

И Андрей рассказал.

Говорил он медленно, глядя в чашку.

— Дмитрий Львович Хвощинский. Доктор медицины, из смоленских дворян, из мелких. Всего добился сам, своим ремеслом, в Москве его звали в лучшие дома, и в наш дом он был вхож, батюшку лечил от подагры. А ты… — он выдержал паузу. — Тебе лет тринадцать было, когда ты за ним увязался. Он к батюшке с визитом, а ты у него ящик с инструментом до кареты несёшь. Он в бедный квартал, по своим больным, и ты за ним, хвостом. Три года ты за ним ходил, Михайло. Неужели и это не помнишь?

— Сказал ведь уже, не помню, Андрей. Продолжай, — спокойно ответил я.

— Он тебя латыни учил поверх гимназии, книги давал, при больных держал. Батюшка терпел и посмеивался, покуда думал, что это всё игры для тебя. А в семнадцать лет ты объявил, что пойдёшь в лекари.

Я слушал, и внутри у меня медленно, толчками, вставала на место вся эта чужая жизнь. Вот, значит, откуда начался путь моего предшественника…

Не блажь, не дурь и не случай. Мальчишка нашёл себе учителя и шёл за ним, как идут за старшим, которого не нашлось дома. Потому что с отцом они были слишком разными по характеру.

— Батюшка сказал «нет»?

— Батюшка сказал «нет» дважды. — Андрей поднял два пальца. — Первый раз про лекарство. Салтыковы, сказал он, триста лет служат шпагой и пером, а банки ставить я тебе не позволю, на то есть немцы. А второй раз… — он помолчал. — Второй раз про Софью.

— Про дочь Хвощинского, — догадался я. Хоть какая-то капля всплыла в памяти.

— Именно, про неё. — Андрей кивнул, и удивления в нём не было, он уже верил моим дырам. — Софья Дмитриевна. Ты по ней сох с шестнадцати лет, и она по тебе, это весь дом знал. И Хвощинский был не против, только условие ставил. Дочь, говорил, я отдам за человека с делом в руках. Мне, говорил, зятя-мотылька не надобно, хоть бы и столбового. Выучишься, встанешь на ноги, приходи свататься. Он в тебя верил, Михайло. Он, пожалуй, один в тебя тогда и верил. Ну и я ещё…

Доктор Хвощинский явно знал себе цену и имел на такую дерзость полное право. В начале девятнадцатого века первоклассный «доктор медицины» в Москве и Петербурге был фигурой очень значимой. От его воли и ланцета зависели жизни графов и князей. Ему платили баснословные гонорары, и он плевать хотел на столбовую родословную юнца. Ему нужен был не аристократический зять, который промотает приданое дочери за картами, а надёжный человек с реальной, твёрдой профессией в руках.

— Вспоминаю, Андрей, — заключил я. — Продолжай, не томи.

— Тот вечер в зелёной гостиной Хвощинский нас и собрал. Нарочно собрал, при людях, чтобы всё честь по чести. Батюшка сидел мрачный. Ты просил дозволения идти по медицине