Основатель - Тим Волков

— Ну что, — сказал я, стараясь. — Пошли вниз. Надо решать, что делать с золотом.

* * *

Костер горел едва-едва, прячась в глубокой яме, вырытой Иваном. Сверху — накинутые еловые лапы, чтобы свет не разносился по округе. Мы сидели в тесном кругу, каждый чувствовал чужое дыхание и слышал, как в темноте шуршат ночные звери. Вокруг стена тайги, густой, черной и враждебной.

— Уходить надо, — сказал Иван, растирая раненое плечо. — Возвращаться в форт. Утром староверы вернутся. Сейчас они в страхе, но потом страх пройдет, а злоба останется. У них старец погиб — для них это, как у вас царя убили. Они не простят.

— Я знаю, — ответил я, глядя на угли костра. — Погоня будет. И не одна.

— Погоня? Огнев? — спросила Пелагея, и в её голосе прозвучала тревога. Девушка сидела рядом со мной, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого. Сейчас, в свете костра, она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее, хотя я знал, что внутри неё стальной стержень, который редко встречается даже у мужчин.

Я ответил. Имея на руках столько золота, за которым все так долго охотились, мы автоматически превращаемся в мишени. Убить нас захотят все — от Огнева, до старообрядцев и тунгусов, тех, кто остался в живых. Причем, мишени очень громоздкие, маломобильные. Одна телега, груженная динамитом и золотом. С такой быстро не погонишь.

А значит…

— Нам нужно разделиться, — вслух произнес я.

Слова мои повисли в воздухе, и я видел, как лица товарищей меняются — от удивления до понимания. Пелагея первая кивнула, словно давно ждала этого предложения. Базиль нахмурился, но промолчал, давая мне договорить.

— Нас слишком мало, чтобы защищать и золото, и самих себя, — продолжил я, обводя взглядом круг. — Если мы останемся все вместе, нас выследят и перебьют поодиночке. Огнев не успокоится, пока не вернет свое. Тыкупча будет искать золото до последнего вздоха. Староверы жаждут крови за своего старца. Мы — дичь, за которой идет охота с трех сторон.

— И что ты предлагаешь? — спросил Базиль. Я видел, как он сжимает перевязанную руку. Рана давала о себе знать, но он держался молодцом.

— Разделимся на две группы, — сказал я. — Одна, самая большая, уходит с золотом в форт Громов. Иван ее поведет — он знает тайные тропы, сможет уйти от погони. С ним — Кондратий, Митька, Еремей и братья-охотники. Они доставят золото в безопасное место. А заодно и приведут обратно подкрепление. Да! Старицу захватите с собой. Она вообще, где?

— Далеко не уходит. Молится.

— А вторая группа? — спросил Гарпанча. Он сидел чуть поодаль, и его глаза в темноте блестели, как у зверя.

— Вторая группа остается здесь, — ответил я. — Мы с Базилем и ты, Гарпанча. Мы будем отвлекать внимание на себя, давая возможность уйти основной группе. Будем идти к Ново-Воронежке, создавать видимость, что мы пытаемся прорваться к Амуру. Огнев клюнет на это — он не позволит нам уйти с тем, что мы знаем. А тем временем первая группа уйдет незамеченной.

— Это рискованно, — сказал Иван. — Если Огнев догадается…

— Он не догадается, — перебил я. — Он слишком самоуверен. Он будет думать, что мы пытаемся сбежать с его добром. И он поведет своих людей за нами. А вы в это время уйдете в другую сторону.

Повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает костер да где-то вдалеке ухает филин.

— А пленники?

Лучше б их было убить, но… Я же не варвар!

— Оставим в лесу. Рано или поздно развяжутся…

— Зря, — покачал головою Базиль. — Но, шеф, как знаете.

— А как же я? — вдруг подала голос Пелагея. И глянула на меня. — Я пойду с вами…

— Нет, — отрезал я. — Ты пойдешь в форт. Твой фотоаппарат — это наше главное доказательство против Огнева. Если нас поймают, то улики пропадут.

Я не хотел говорить правду о том, что будет, если нас поймают. Черт с ним, с фотоаппаратом. Там бы голову сохранить. Что вряд ли. Поэтому рисковать девушкой ни в коем случае нельзя.

— Что? — девушка вскочила, и в ее голосе послышалось возмущение. — Александр Андреевич, я не собираюсь сидеть в телеге, как мешок с картошкой! Я могу стрелять, я знаю здешние обычаи, я…

— Пелагея, возражения не принимаются.

— Но я могу остаться с тобой и сделать новые снимки, — не сдавалась девушка.

— Нет, — твердо сказал я. — Ты идешь с Иваном. Ты будешь беречь пластинки, как зеницу ока. И если с нами что-то случится — ты доберешься до города и передашь их в руки тех, кто сможет ими воспользоваться. Поняла?

Она хотела возразить, но я видел, как ее плечи опускаются, как она сглатывает комок, застрявший в горле. Потом она перевела взгляд на костер, и голос ее стал тише.

— А если вас убьют? — спросила она, не глядя на меня. — Если Огнев вас поймает и убьет?

— Тогда ты сделаешь так, чтобы его посадили.

Она молчала, и я видел, как ее пальцы сжимают лямку кофра. Потом она кивнула, коротко, отрывисто.

— Я поняла, — сказала она. — Я пойду с ними.

— Вот и хорошо, — сказал я и перевел взгляд на Ивана. — Ты отвечаешь за нее, Ваня. Не за золото. За нее. Золото мы еще добудем, а она одна. Если придется выбирать между слитками и жизнью Пелагеи — выбирай жизнь. Ясно?

— Ясно, — эвенк кивнул. — Ая, ая. Жизнь человека — земли соринка. Но моя дорогая соринка. Сохраню.

— Договорились, — ответил я, глядя на Пелагею. Девушка смотрела в сторону, и я видел, как дрожит ее подбородок. Я не стал говорить больше ни слова. Просто подошел и положил руку ей на плечо.

— Все будет хорошо, — сказал я.

Она кивнула, не поворачиваясь.

Иван уже поднялся, проверяя сбрую на лошадях. Кондратий и братья-охотники загружали телегу, укладывая мешки с золотом на дно, прикрывая их сверху хворостом и старой попоной. В предрассветной мгле их движения казались замедленными, словно