Пришелец в СССР - Дмитрий Сергеевич Самохин

преподавателя Веретенникова и услышал, что Христофор Евгеньевич сейчас у себя на кафедре сидят. Пары как раз кончились. Перерыв. Я узнал, как пройти на кафедру, вахтер мне объяснил, и я с ним попрощался.

Я застал Христофора Евгеньевича Веретенникова на кафедре. Он сидел за большим столом и листал толстую книгу в зеленой обложке. Это был молодой мужчина с густой черной бородой и пронзительными голубыми глазами. Его имя и фамилия и внешний облик напоминали о дореволюционной профессуре, той голубой интеллигентной косточке, на смену которой пришли энергичные, решительные советские ученые.

Я представился и попросил уделить мне несколько минут времени. Веретенников попросил посмотреть мое удостоверение. Я предъявил его. Он несколько минут внимательно его изучал, не знаю уж что он хотел там найти, состроил недовольное лицо и вернул удостоверение.

— Слушаю вас внимательно, — сказал он.

Я отодвинул стул и сел напротив Веретенникова.

— В каких отношениях вы были с покойным Яковом Пульманом? — спросил я.

— В каких отношениях, в каких, — неожиданно задумался Веретенников. — Сложно ответить на этот вопрос. Я очень уважал и любил этого человека. Он был моим учителем и наставником. Для исторической науки его смерть — это большое потрясение. Мы еще до конца не осознали, что мы потеряли.

— Я бы хотел услышать ваш ответ, а не стандартные фразы из некролога, — оборвал я его патетику.

Веретенникову не понравилось, что его прерывали. Он скривил губы, словно выпил густой лимонный сок, и сказал:

— Что же вы хотите услышать? То, что Яков Пантелеевич при условии того что дал мне путевку в жизнь, являясь моим учителем и наставником, житья мне после не давал. Всячески травил на научном поле, критиковал, придирался к моим работам, а в конце концов просто мешал моим публикациям. Вы это от меня хотите услышать? Так вам про это расскажет каждый второй преподаватель на нашей кафедре. Дошло до того, что мою работу готовили к выпуску в «Вестнике истории» и там же должна была быть опубликована новая статья Якова Пантелеевича. Когда он узнал об этом, то потребовал снять мою работу с публикации, иначе заберет свою статью. И мою работу вышвырнули из номера как нашкодившего щенка. Правда опубликовали через два номер, но это уже не суть важно. Да у нас были сложные отношения. Я всячески преклонялся перед авторитетом Якова Пантелеевича, а он старался меня раздавить, как гнусное насекомое.

Веретенников снова скривился, словно и правда увидел перед собой на столе огромного таракана.

— Почему у вас сложились такие отношения? — поинтересовался я, делая пометки в блокноте.

— Яков Пантелеевич был вообще авторитарным человеком. А я посмел бросить ему вызов и участвовать в научном диспуте, который развернулся на страницах «Вестник истории». Он мне это не простил. Тема же нашего диспута целиком научная, лежит в наполеонике и вам она будет не совсем понятна и интересна.

— А чем еще увлекался покойный профессор? — спросил я.

— История была смыслом всей его жизни. История и коллекционирование. Наверное, вы уже знаете он коллекционировал фарфоровые и костяные статуэтки советской и дореволюционной эпохи. Вот собственно все что его и интересовало.

— А скажите его коллекция была ценной?

— Любая коллекция ценна, как минимум для самого коллекционера, — уклончиво ответил Веретенников.

— А все же? — настаивал я.

— Яков Пантелеевич не любил показывать и хвастаться своей коллекцией. Но по слухам несколько его изделий были очень высокой стоимости. На такие деньги можно было три «Волги» купить.

— А вы не знаете, что это за работы? — я почувствовал, что возможно появилась ниточка, которая приведет меня к преступнику.

— Поддавшись обаянию профессора, в свое время я сам много интересовался фарфором и костью, поэтому немного разбираюсь в предмете. У Якова Пантелеевича в коллекции были работы мастера Каратаева, довоенного периода. «Вий» и «Парижанка» Коростеньского фарфорового завода. Выпуск был ограниченный, а во время Великой Отечественной склад с готовой продукцией попал под бомбежку. Сохранились единичные экземпляры, поэтому они сильно дорого стоят.

— Но все же три «Волги»? Это прямо какая-то фантастика, — удивился я.

— Вот представьте себе. Коллекционеры люди с сумасшедшинкой. Они последнее готовы продать, чтобы приобрести в коллекцию нужную им вещь.

— И что есть люди, которые готовы купить эти работы за такие деньги? — с сомнением в голосе спросил я.

— Я собственно так и узнал про эти работы. Яков Пантелеевич как-то рассказал мне, что ему предлагали такие суммы за их продажу.

— А как я могу увидеть эти работы? — поинтересовался я.

— Так попросите вдову, она покажет, — удивился моему вопросу Веретенников.

— Елена Михайловна не очень разбирается в коллекции своего мужа, поэтому пока там не наведен порядок, сложно увидеть вживую, — ответил я.

— Тогда можно посмотреть по каталогам. У меня их нет, а вот в Ленинградском обществе коллекционеров имеются сто процентов. Обратитесь к ним. Они вам помогут.

— Я слышал, что профессор был изрядным ловеласом, — сказал я, переключаясь на другую тему.

— Меня никогда не интересовали его любовные похождения. Но за слабым полом он любил приударить. Это факт. В последнее время поговаривали, что у него шашни с Людочкой Кирдяевой. Наша аспирантка, подающая надежды звездочка историографии.

Я тут же записал новую фамилию в блокнот и поставил жирный восклицательный знак. С этой Людочкой надо обязательное встретиться и поговорить. Она вряд ли как-то причастна к убийству своего любовника, но может что-то даст в разговоре, какой-нибудь полезный фактик. Но самому с ней встречаться мне не хотелось. Может подослать к ней нашего Финна. Пусть очарует, обольстит. У него может лучше получиться разговорить девушку.

Я задал еще несколько малозначительных вопросов Веретенникову, попросил его в ближайшие две недели оставаться в городе на случай, если мне потребуется что-то уточнить и попрощался с ним. После этого я отправился на поиски заведующего кафедрой, Николая Степановича Безбородко, который сейчас как раз должен был закончить лекцию у четвертого курса. Об этом мне любезно рассказал Веретенников и назвал номер аудитории.

Завкафедрой я нашел быстро. Им оказался благообразный седой мужчина в очках с большими диоптриями. Он выслушал меня, оживился, озвучил слова некролога, которые я уже слышал от Веретенникова и потом как я не бился с вопросами, ничего ценного и интересного у него вытянуть не удалось. Безбородко оказался крепким орешком, не поддающимся раскалыванию. Я крутил его как мог, заходя с разных сторон, но