Пришелец в СССР - Дмитрий Сергеевич Самохин

ничто не могло омрачить мое настроение. После вчерашнего свидания я чувствовал подъем сил и бодрость духа. Да мне летать хотелось, да жарить идрисов, водяных и прочую нечисть с воодушевлением. Только спина и бок справа побаливали. Вчерашний наезд не мог пройти незамеченным.

Я прихватил полотенце и отправился в ванную, где разделся и встал под лейку душа. Прохладная вода окатила меня и принесла наслаждение. Ополоснувшись, я выбрался из ванной, вытерся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Выглядел я бодро, хоть сейчас на доску почета — отличники боевой и политической подготовки.

Я оделся, прошел на кухню, поставил два яйца в турке и чайник на огонь, сделал себе два бутерброда с маслом и докторской колбасой, развернул вчерашнюю газету и пробежал взглядом передовицу.

«Лето — пора молочная. Зеленые 'столовые»

«Делегация из Швеции»

«Радуга над полями»

«Биток, за битком»

«Призвание служить современности»

— заголовки статей не внушали никакого интереса. Я свернул газету и положил ее на край обеденного стола.

Закипел чайник. Я сыпанул заварки прямо в кружку и залил кипятком. Яйца забулькали в турке. Я засек время на наручных часах — три минуты, когда они истекли, я слил воду, охладил яйца и переставил себе на стол.

Вот теперь можно было с чувством, с толком, с расстановкой позавтракать. На кухню вышел Василий Иванович Буданцев. Он был одет в легкие летние брюки и рубашку в клетку, расстёгнутую на груди.

— Завтракаете, молодой человек. Это очень хорошо. Завтрак — это самый главный прием пищи. Когда я воевал, нам часто не давали возможность позавтракать. И с тех поря я все больше люблю и уважаю завтрак, стараюсь никогда не пропускать.

— Так садитесь, Василий Иванович, угощайтесь, чем бог послал, — предложил я.

— Бог послал, какое удивительно хорошее и правильное выражение. Только вот давно забытое и мало употребляемое. Советская власть в сложных взаимоотношениях с божественным происхождением. До войны на церкви и бога гонения были. Во время войны наоборот вспомнили о Боге, да к нему обратились. Говорят, над Москвой на самолете икону возили, чтобы спасти город от фашистских захватчиков. А сейчас и церкви стоят, храмы открыты, священники службы служат, да при этом все как-то подпольно. Вроде есть и вроде нет.

— А вы сами в Бога верите? — спросил я, очищая яйцо.

— Верую, молодой человек. Правильно говорить верую. А что нам еще остается делать, старикам. Ведь это у вас молодых вся жизнь впереди. А у нас у стариков впереди только домовина, да светлый новый мир — потусторонний. Потому и веруем, потому что всегда хочется верить, что это все на земле не просто так. И когда все закончится, то непременно начнется что-то новое.

Василий Иванович поставил на плиту кастрюльку и стал варить овсяную кашу.

— Вот скажите мне, Валерий Иванович, мы после войны все мечтали, что однажды покончим с преступностью. Не будет больше ни воров, ни убийц. Будут только коммунисты и светлое коммунистическое будущее, которое мы вместе будем строить. На Марсе колонию обоснуем и будут там яблоневые сады с грушевыми цвести. Но со дня окончания войны прошло уже почитай тридцать четыре года, а что-то преступности меньше не становится. Как воровали, так и воруют, как убивали, так и убивают. Хотя вроде через такую страшную войну прошли, столько смертей пережили, и все равно человек у человека жизнь отнять, как хлебушка покушать. Как же так, скажите? Вы же с этим каждый день встречаетесь.

Каша сварилась. Василий Иванович аккуратно переложил ее в тарелку и сел напротив меня.

— Человек по природе хищник. А как волка не корми, он все время в лес смотрит, — ответил я.

— Не знаю. Не знаю. Все-таки мы давно уже не волки, да и не хищники. Мне кажется все от воспитания идет. Мы воспитание на откуп семьям отдали. Мамы, папы сами детей воспитывают. Бабушки, дедушки помогают, если они есть конечно. Но ведь воспитатель это такая же важная профессия, как врач, скажем, или как милиционер. Мы же сами преступников ловить не побежим. Сами у себя операции проводить не будет. Мы к специалисту бежим, жалуемся, доверяем ему. А вот как детей воспитывать то тут сами.

— А как же школа? — спросил я.

— Школа — это важный элемент воспитания, но все-таки не основной. В школе ребенок играет свою особую социальную роль, но он все-таки не до конца открывается. Не так как в семье. Все-таки самое важное из семьи идет, — задумчиво произнес Василий Иванович. — Ребенок пусть и не осознанно пытается скопировать своих родителей. Он учится у нас в повседневной жизни, как человеком быть. В школе же все больше математика, да русский язык. Там не до этого.

— И что же вы тогда предлагаете? Отобрать детей у родителей и передать в специальные интернаты, где их будут обучать профессиональные воспитатели? — возмутился я. — Я считают, что такой подход возмутителен. Мы детей воспитываем. Им любовь и родительская ласка полагается. Без нее они превратятся в бездушные машины. И тогда проблему с преступностью мы не решим, а только усугубим.

Я поймал себя на мысли, что спорить мне нравится. Ведь всегда приятно поговорить с умным, переживающим человеком, пускай и на утопические темы. Буданцев был очень эрудированной и глубокой личностью, в отличии от его сына, который вырос пускай и хорошим, но все-таки поверхностным человеком. Он ни к чему высокому не стремился. Жил простой жизнью обывателя. Разве что о даче мечтал. Он на нее копил и постоянно рассуждал о том, как будет хорошо, когда у них будет дача. До того размечтался, что уже распланировал, где и что посадит, и какой урожай будет собирать. Василий Иванович посмеивался над сыном, но ему не возражал.

— Не правильно мыслишь, Валерий Иванович, не правильно. Тут надо не детей в интернаты отправлять. А будущих родителей учить новой профессии. Прямо со знанием дела — детская и возрастная психология, медицина, физкультура. Чтобы на выходе получился настоящий воспитатель. И только таким людям разрешать заводить детей. Пусть это будут курсы, но на государственном уровне. Захотели, положим, Настя и Петя пожениться, подали в ЗАГС документы, а их не расписывают, пока они трехмесячные курсы не пройдут. А потом экзамен сдали и вперед в светлую новую жизнь с детьми и домашним уютом. И тогда не будет столько детских перекошенных судеб, а потом после этого волны преступности. Думаю,