Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Но ведь должны производить новых – на замену…

Растерянное молчание.

– Что вы! Со времен принятия «Антикодекса» не было произведено ни одного андроида. Это случилось еще в те времена, когда Протекторат напрямую подчинялся… В общем, до Первой Техноархии Института. Потом был период междуцарствия, в стране царил поп-фашизм, затем случился университетский кризис, переворот… Только вчера в газете была статья на эту тему. О чем, бишь, там говорилось? Ах да, мол, на празднование пятидесятилетия расходуется слишком много бюджетных средств… Раз Второй Техноархии уже сорок девять лет, выходит, последний андроид был произведен сто семьдесят семь лет тому назад.

– Почему андроидов запретили? Не представляю, какая могла быть причина…

– Похоже, вам лучше. Когда вы пришли, я как раз собирался выскочить из дома по одному делу. Пройдемся вместе? Свежий воздух вам на пользу, не так ли?

– О да! – Ирем в самом деле не терпелось выбраться из тесного жилмодуля на улицу. – Я с удовольствием с вами пройдусь.

– А по дороге расскажете, кто вы… и где побывали.

Они зашагали по извилистым улицам, спускавшимся к водам Золотого Рога. Поначалу Ирем не видела перемен в учителе: та же мягкость, та же тихая речь. Теперь она стала замечать время от времени находившую на андроида отстраненность, граничащую с рассеянностью.

– Где вы работаете?

– В основном работаю из дома. Обрабатываю данные для Протектората: статистику по здоровью, смертности, данные переписей населения – текущие и архивные. Интересная работа. Столько взаимосвязей открывается: на продолжительность жизни влияют наследственность, воспитание, среда, повседневные привычки… Сейчас, например, мы изучаем различные аспекты трудовой деятельности оболочек.

– Нравится?

– Главное, я при деле, – последовал серьезный ответ.

С парома открывался вид на холм с Красным Замком на вершине, грозно возвышавшимся над районом Фанар. Ну все, подумала Ирем, пора.

– Знаете, Умут, – сказала она, – в Красном Замке прошли лучшие дни моей жизни. Тогда я этого не понимала. Думала, что несчастлива, мечтала о нормальном детстве. Теперь я поняла, что Замок был моим единственным домом. Пусть и очень странным домом: огромные катакомбы, под завязку набитые многовековой историей. Заброшенные комнаты, в которых когда-то росли другие дети, жили другие люди… И все же у Замка было живое сердце. Там царило тепло. – Благодаря вам, подумала Ирем. – То время наполнено для меня особым светом. Жарким и уютным. Порой мне кажется, что этими воспоминаниями можно согреть озябшие руки. В тяжелые дни они помогают мне удержаться на плаву.

– О… Так вы учились в Красном Замке?

– Да. В школе для детей – сирот войны. Там прошли мои школьные годы.

Ирем никогда не умела читать выражение лица андроидов. Это все равно что пытаться разглядеть смысл в игре теней на склоне горы, считала она.

– Мне всегда было интересно, что там внутри.

– Простите?

– Говорю, Красный Замок – очень интересное здание. Мне всегда было любопытно, что внутри.

Ирем смотрела сквозь толстое одностороннее зеркало. За круглым, отполированным до блеска столом сидели Умут и два лаборанта – сотрудники Института. Они обсуждали результаты только что проведенных тестов и обследований. Один раз андроида поместили в огромный сканер размером с комнату. Потом – в тот же аппарат, который в свое время создал карту нейронных связей Ирем. Когда она увидела эту машину, ее затрясло. Пришлось выйти в коридор и отдышаться.

Наконец лаборанты покинули комнату, и несколько минут Ирем наблюдала, как Умут сидит за столом, сложив руки на коленях: спокойно, почти смиренно. Эта кротость была свойственна всем андроидам. Вот Умут поворачивается, вглядывается в зеркало, машет ей рукой… Знает, что Ирем здесь.

Один из лаборантов вошел в каморку, где сидела Ирем, – захламленную комнату для наблюдений. Всюду стулья, терминалы, экраны с записями на непонятном институтском жаргоне:

Ошибка картирования 1–334 в зоне DJI-9270

Помехи в НЛ-ридере. Вызвали техника. Потом вызвали ОПЯТЬ.

И неизбежное:

Кто стащил мою кофейную чашку? Пожалуйста, верните. Я все прощу. Она дорога мне как память.

– Ну?

Ирем уже несколько часов терпела экивоки сотрудников Института – бесконечные пресмыкательства, почтительные полутона и вопросительные подъемы в конце каждого предложения. Да говорите вы прямо, думала она, хватит прикрываться всеми этими «быть может» и «если это так, то…».

– Вы же в состоянии выяснить, кто стер андроиду память? – сказала Ирем, предвосхищая вопрос лаборанта. – Для такой процедуры необходимо сложное оборудование, а оно всегда оставляет следы. И уж точно должен быть способ узнать, когда и где это произошло!

У лаборанта был изможденный, издерганный вид – наверное, так выглядят все аспиранты со времен византийского Пандидактериона. Хоть что-то в этом мире не меняется, подумала Ирем.

– Дело не в этом, – сказал он.

Ирем попыталась вспомнить его имя. Ах да, он же представлялся: Эгемен. То есть гегемон. Ирония судьбы! Сложно придумать более неподходящее имя для институтского лаборанта.

– Все гораздо сложнее, – добавил Эгемен. – Это больше похоже на гниение данных…

– Гниение данных?

– Процесс ухудшения качества данных вследствие накопления некритичных нарушений в нейронной системе андроида. Разорванные нейронные петли, пробелы и сбои в сетевых хранилищах. Большая часть поврежденных данных находится в долговременной памяти. Алгоритмы проверки целостности и самовосстановления должны были это предотвратить. Институт, как опекун оставшихся андроидов, обязан регулярно их обслуживать, однако никаких инициатив в этом отношении не предпринималось. По понятным причинам: они больше не доверяют властям. Если верить нашим записям, этот андроид последний раз проходил техобслуживание девяноста два года назад.

– Девяноста два года?!

– Верно. Ошибки копились в системе почти столетие, наслаиваясь друг на друга. Нейронные связи функционировали все хуже и хуже – так со временем нечесаные волосы запутываются и сбиваются в колтуны, которые в конце концов приходится просто вырезать. Сильнее всего пострадали самые старые воспоминания: Умут не помнит почти ничего из событий даже пятилетней давности.

– Пятилетней?! – Ирем выругалась так крепко, что по шее и щекам Эгемена пошли багровые пятна.

– Видите ли… Переустановка системы раз в десять лет могла предотвратить деградацию или, на худой конец, остановить ее. Она могла бы помочь и сейчас, если бы мы сумели ее произвести. Но для этого требуется неповрежденная резервная копия исходных данных. Увы, у нас ее нет. Нейронные карты удаляются из системы раз в пятьдесят лет. Раньше это было некритично: если бы техобслуживание осуществлялось на регулярной основе, у нас было бы еще минимум пять отправных точек. Поскольку оно не проводилось вовсе, их попросту нет.

– Тогда