Эра Бивня - Рэй Нэйлер

обстреливают его электронами. Те отскакивают от фрагмента, что позволяет создать двумерное изображение его поверхности. Затем лезвие ультрамикротома срезает следующий тончайший слой, который тоже сканируют. Если повторять этот процесс снова и снова, получается стопка двухмерных снимков, причем куда более качественных, нежели те, что создает обычный электронный микроскоп.

– А можешь перевести на человеческий?

– Ученые превращают твой мозг в кинеограф. Знаешь, такой блокнот, где на каждый листок нанесен отдельный кадр: если быстро их листать, получится мультфильм. Только это самый изощренный кинеограф в мире. Они совмещают его с картой нейронных связей, полученной при помощи специального сканера, потом обрабатывают информацию на институтском суперкомпьютере и – хоп! – отправляют в закодированном виде на лазерном луче прямиком в космос – точнее, в специальный ресивер, установленный на другой планете. Там твое сознание собирают заново и помещают в новую оболочку, выращенную в ресивере специально для тебя.

– А, ну тогда ладно. – (Сарказм.) – Действительно, бояться нечего.

– Слушай… Даже христиане верили: чтобы попасть на небо, надо умереть. Не успеешь глазом моргнуть, как будешь флиртовать с каким-нибудь бесстрашным покорителем миров…

Ирем еще раз проверила указанный в письме адрес. Номер дома совпал с номером, нанесенным при помощи трафарета на пластбетонную стену жилмодуля. Руки сразу задрожали.

Вообще говоря, Мунис не врал про террористов, научившихся взламывать ресиверы. Но до их появления люди были полны оптимизма. Ирем помнила первые миссии, орбитальные базы-ковчеги. Юные смельчаки в кремово-алых комбинезонах радостно махали землянам на прощание.

А фоном: дроны-огнеметы выжигают с африканских земель все живое, в сухой траве валяется небесно-голубой шлем с пулевым отверстием. Разрушенные города. Разбомбленные высотки до самого горизонта, из пробоин в стенах свисают кухонные шкафчики, раковины и унитазы, а внизу, по усыпанным обломками улицам, среди руин собственных жизней, бродят люди с пустыми лицами.

Первые шаги к звездам: восхитительная опера, звучащая на фоне непрекращающегося насилия. Теперь, по прошествии веков, первые запуски стали казаться Ирем эдакой гекатомбой, массовым жертвоприношением космосу в надежде, что однажды люди изживут в себе худшее.

Сотни лет спустя: семь ресиверов на кораблях-ковчегах наконец получили сигналы из открытого космоса – с планет, якобы обитаемых и уже благополучно заселенных людьми.

Однако путешественники, которым обещали, что они прибудут в процветающие колонии, выходили из ресиверов на пустых, бесплодных планетах, где не осталось ни следа от экипажей первых кораблей. Специально созданные для них оболочки неизбежно гибли, блуждая по пустошам или застряв в ресиверах. Оказалось, кто-то взломал ресиверы и послал на ковчеги ложные сигналы надежды.

Сделала это группировка антиколониалистов из Протектората Сан-Франциско. Вот только к тому времени, когда задуманное ими исполнилось – спустя сотни лет, – от самой группировки, их структур, политических целей, принципов, задач и идеологии не осталось и следа. Как и от ценностей, за которые они боролись.

То был акт некротерроризма: бомба, брошенная покойниками в будущее, разорвалась спустя века, когда их идеалы не только канули в забвение, но потеряли всякий смысл.

«Канули в забвение, потеряли смысл. Прямо как я», – подумала Ирем.

Она прижала большой палец к датчику на стене рядом с дверью.

Изнутри донеслись шаги. Звякнула в раковине посуда.

Дверь отворилась с тихим щелчком.

Лицо, возникшее в темном дверном проеме жилмодуля, ничуть не постарело с их последней встречи. И все же оно изменилось. Как и все остальное. Возможно, дело было в дурацкой современной прическе или угловатом, суровом крое современной одежды. Возможно. Ирем заметила и другую перемену: кожа приобрела землистую, жемчужно-серую прозрачность.

И все же сомнений быть не могло, это Умут. Десять секунд терпеливого молчания. Слова застряли у Ирем в горле.

А потом она разрыдалась. Горе ударило ее под дых с такой силой, что она согнулась пополам. Ловкие руки поймали ее, не дали упасть, мягко провели внутрь. Руки помогли опуститься на диван, где Ирем свернулась в клубок, сдавленно всхлипывая и утирая слезы. Принесли теплое влажное полотенце, коснулись лба, погладили по щеке.

Ирем попыталась заговорить. Из груди летели лишь судорожные всхлипы, обрывки неоформленных мыслей. Нахлынули детские воспоминания – а ведь она давно их заморозила, погребла под толстыми слоями льда. Знакомое лицо разбило этот лед, и теперь лавина осколков неслась сквозь ее память, сметая все на своем пути. Так продолжалось минут десять или пятнадцать. Как будто сходишь с ума.

Придя в себя, она затихла. В жилмодуле было тепло, в воздухе стоял приятный, родной запах, знакомый Ирем с детства: так пахнет свежий хлеб, кошачий лоб или припорошенное снегом пальто. Запах Умута, в отличие от лица, не изменился. На плите в маленькой кухонке шипел чайник.

Когда Ирем училась в школе для детей – сирот войны – в мрачном, полузаброшенном Красном Замке, – в классе Умута пахло точно так же. В далекой древности это было здание Фанарской греческой православной школы. Потом в ней некому стало учиться, и Красный Замок долгое время пустовал. В конце концов городские власти выкупили его и открыли там школу для детей – сирот войны.

Но даже в ту пору, когда там учились сироты, огромный Красный Замок наполовину пустовал. Классы занимали не больше четверти всех помещений, а остальное превратилось в заколдованный лабиринт с привидениями: зловещие серые коридоры с осыпающейся штукатуркой и особым перламутровым светом, шкафы, набитые скелетами животных и загадочными механизмами со множеством ржавых шестеренок. От дощатых половиц поднимались к разбитым окнам зазубренные горные хребты черной плесени. Со стен свисали истлевшими лохмотьями карты мест, давно исчезнувших с лица Земли.

Однако класс Умута был полон энергии и по утрам пульсировал звуками старого пианино, по клавишам которого бегали ловкие пальцы. По ночам Умут и его ученики поднимались на башню и смотрели в древний латунный телескоп на звезды, проглядывающие сквозь городскую засветку.

Это была любовь. Отчаянная, бессмертная, мимолетная любовь, на какую способен лишь подросток. Ирем не могла жить без Умута. А потом она окончила школу и забыла свою любовь, ее закрутил водоворот новых драм. Теперь же…

Стакан чая на подносе. Ирем с благодарностью взяла его, чувствуя, как от горячей чашки по рукам поднимается тепло. Несколько минут она молча пила чай, восстанавливая пошатнувшееся душевное равновесие, и наконец произнесла:

– Вы меня, конечно, не узнали. Это новая оболочка. Но я вас помню.

Умут сидел, сложив руки на груди.

– Что ж… Приятно, когда тебя помнят. Куда чаще нас пытаются предать забвению. С тех пор как я здесь, ко мне почти никто не заглядывал.

– Когда вы сюда переехали?

– Всех нас свезли сюда, в эти кварталы, сразу после беспорядков. Впрочем, «всех нас» – это громко сказано.