Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Как вас зовут, напомните?

– Мунис.

– Мунис… Слушайте, мне надоело снова и снова талдычить одно и то же. Моя последняя смерть ничем не отличалась от остальных. Когда я вышла из ресивера, на планете была метель, гравитация составляла ноль целых восемьсот восемьдесят семь сотых и четыре тысячных от земной. Планета Халис-три имеет форму триболы и целиком состоит из обсидиана. На ней дуют постоянные ураганные ветра, температура не поднимается выше минус сорока пяти по шкале Цельсия. Жизни там нет. Совсем. Колонизировать ее бесполезно. Разве что наконечники для стрел добывать. Когда я была там в последний раз, меня сдуло ветром в расселину. Я погибла не сразу. Долго лежала со сломанным позвоночником, мучаясь от чудовищной боли, пока мои органы отказывали один за другим, а ресивер создавал резервную копию моего сознания для возвращения домой. Таким образом я умирала уже пять раз. Честно? Надоело. Умирать вообще-то сомнительное удовольствие. Не рекомендую.

– Вы не заметили никаких признаков обитаемости…

– Нет.

– Никакой жизни…

– Никакой.

– И решили прервать миссию.

– Говорю вам, нет там ничего! – прошипела Ирем. – Слой снега и льда над поверхностью из обсидиана. Все. Может, подо льдом есть озеро с тихоходками и прочей ерундой; если и так, я их не нашла. Ни их, ни обломков кораблей, ни останков членов экипажа. Все давно погребено под снежными сугробами. Все мои оболочки либо замерзали насмерть, либо падали в расселины, либо их сдувало ветрами в обсидиановые пропасти и рвало в клочья. Все зря. Зря! Ученые Института просчитались. Халис-три – мертвый мир. По вашей милости я умирала там снова и снова. Мой мозг препарировали, разрезали на миллиард частей, а сознание отправили на лазерном луче за сотни тысяч световых лет. И там я умерла. Потом опять. Опять. И опять. А теперь я здесь.

– Террористы взломали код, внедрили в него ошибку, – не сводя с нее глаз, тихо произнес Мунис.

– Может быть. А может, Институт облажался. В конце концов, не террористы же отправили кучу космических кораблей на непригодные для жизни планеты, а? Это сделал Институт. По собственной воле.

– Остались миры, откуда пока не получено сигналов. Значит, еще есть шанс, что хотя бы некоторые экипажи…

Ирен оборвала его резким взмахом руки.

– Ладно. Так или иначе, я вернулась. Вы предоставили мне достойную оболочку, закинули на счет столько лир, что хватит на виллу на берегу Босфора. Вы сдержали свои обещания. Но что с того? Моих близких и друзей больше нет. Даже язык изменился, я не понимаю половины из того, что вы говорите. И все, кого я знала, давно умерли.

– Вообще-то, – тем же тихим голосом произнес Мунис, – это не совсем так.

Окрестности представляли собой убогий лабиринт из пластбетоновых жилмодулей в стиле необрутализма, ютившихся в тени полуразрушенной морской стены. Этот район был почти полностью отрезан от мира, здесь даже транспорт не ходил. Ирем двадцать минут шла сюда пешком от ближайшей станции Текрея по голым, унылым городским улицам.

Вернувшись с Халис-3, она не сразу осознала, чего не хватает на улицах Стамбульского Протектората. Отсутствие чего-то привычного, как правило, не бросается в глаза. Наконец до нее дошло: нигде не было рекламы. Вообще. Никто не сулил прохожим лучшую жизнь. Не улыбались с рекламных щитов политики; не манили с витрин манекены в стильных нарядах, приглашая зайти в магазин и посмотреть, как они будут раздеваться. Когда она спросила об этом на встрече с сотрудником Института, тот лишь пожал плечами. Манипулировать эмоциями людей ради наживы давным-давно запрещено. Это путь к невежеству и лишним отходам. Чувства людей принадлежат только им самим.

Без ярких красок и криков торгашей улицы Стамбула были серы и угрюмы. Без броских, бессмысленных трендов одежда людей стала практичной, долговечной и скучной.

Оказалось, когда на эмоциях человека играют, пробуждая в нем желание потреблять бесполезные товары, это делает жизнь на порядок интереснее.

Сейчас район выглядел не хуже, чем несколько веков тому назад. Ирем выросла неподалеку, от силы в километре отсюда. Кварталы у морской стены всегда были трущобами. Тогда здесь стояли выжженные деревянные хибары, облупленные многоквартирные дома, покосившиеся сараи из профнастила, где жили рабочие, надеявшиеся однажды выиграть гражданство в очередной лотерее. За внешне неподвижными стенами домов бурлил затаенный гнев, и местная шпана обстреливала камнями всех пришлых.

За нынешним силуэтом города Ирем почти различала размытые очертания Стамбульского Протектората ее детства: будто сквозь готовый рисунок тушью проступали едва заметные стертые линии карандашного наброска. Вот здесь, за пыльными витринами, где двое мужчин развалились на красных винилатовых стульях под острыми манипуляторами автопарикмахеров, когда-то было кафе. От него остался бирюзовый кафельный пол, погребенный сейчас под сугробами срезанных волос. В этом самом кафе она когда-то приняла решение поучаствовать – добровольцем – в межзвездной программе Института.

Ирем поступила так по нескольким причинам, но отнюдь не из героических побуждений. Она только что положила конец изматывающему, душераздирающему роману. Только что потеряла работу в Университете Протектората, где вот-вот должна была получить почетное звание и пожизненный контракт. Словом, причин было много. Но главная – одна. Одиночество. Серое уныние, навеваемое этим городом. Однажды утром Ирем проснулась и ощутила, как уныние гложет ее изнутри. Пустырь напротив вдруг стал казаться ей дырой на месте выбитого зуба, и ужасный вой сирен на мокрых зимних улицах, шелест листьев по асфальту, стон туманного горна над Босфором… Вот что на самом деле подтолкнуло ее к участию в программе.

– Это самоубийство, – сказала подруга за чашечкой густой кофейной жижи, накладывая обезболивающую повязку на душевные раны Ирем. – Не уезжай.

Она зачем-то делала вид, что ей не все равно.

– Может, и самоубийство. А может, наоборот: способ его избежать, – ответила Ирем.

Как ни странно, Институт ее принял. Хотя, в сущности, ничего удивительного не было. Ирем отлично им подошла: сирота войны, выпускница Института, инженер-планетолог. Надеялась ли она, что ее возьмут? Или что не возьмут? Возможно, в глубине души ей вовсе не хотелось никуда отправляться? Да, может быть. Если бы она верила, что межзвездные путешествия станут реальностью, то, вероятно, никогда бы на это не отважилась.

Однако она поплыла по течению и стала безропотно проходить все необходимые тесты и проверки. Через несколько месяцев после подачи заявки она стояла в аудитории Института, одетая в новый форменный комбинезон небесно-голубого цвета. В дальнем конце зала перешептывались еще две доброволицы:

– По сути, это такая продвинутая машина для нарезки, только она режет на тонкие ломтики не колбасу, а мозг. Совершенно нечего бояться. – Ироничный смех. – Ученые берут фрагмент мозговой ткани и