Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Конечно. Конечно, она же гражданка, отметила про себя Фериде, внезапно приходя в ярость. Ей просто незачем об этом думать. А теперь Протекторат собирается ввести очередную привилегию – для граждан.

– Сколько… это… стоит?..

Доктор Хазнадар улыбнулась – так улыбаются ребенку, когда тот спрашивает, откуда берутся дети.

– Да нисколько. Институт даже готов оплатить три лишних дня вашего пребывания в больнице. Это эксперимент.

Она положила руку на ладонь Фериде. Последнее слово она произнесла снисходительно, по слогам, как для умственно неполноценных.

– Мы собираем данные, поэтому все оплачено. Все, что от вас требуется, – это жить. Проживите эти три дня так, как вам хочется. Приведите в порядок дела. Попрощайтесь с родными и близкими. Мы надеемся, что эта привилегия пойдет вам на пользу – поможет примириться со своей кончиной, подготовиться психологически. Если мы это подтвердим, то, возможно, ее включат в соцпакет для граждан Протектората.

Сквозь иголки и онемение Фериде почувствовала прикосновение доктора Хазнадар и, к своему стыду, ощутила, как ее опять душат слезы. Унижение, страх, ярость – целый ураган эмоций захлестнул разум. Но больше всего на свете ей хотелось оказаться подальше отсюда.

Час спустя она уже была на улице. Институт продумал все: для нее арендовали жилмодуль у самой границы и оформили разрешение на свободное перемещение по всей территории Протектората. В рюкзаке лежал комплект сменного белья и одежды, а на счете – деньги, которых хватило бы, чтобы достойно прожить оставшиеся ей три дня. Не просто достойно. Она еще никогда не проматывала столько лир за такой короткий срок. Как на ее месте поступил бы нормальный человек? Поехал бы к близким, попрощался бы. Вместе они устроили бы что-то вроде прощальной церемонии. Сами собой напрашивались образы: горят свечи, она омывает руки и ноги у себиля, чтобы помолиться…

И вот она очутилась у ворот ялы, где проработала последние семь лет. Все было как прежде. За воротами вдоль подъездной дорожки алели розы – причина ее смерти. Стоял ясный день, их листья трепетали на легком ветру. Все окна ялы были распахнуты настежь: горничные проветривали комнаты. Значит, скоро должны приехать хозяева.

Суат, старший садовник, отдыхал под деревом с мотыгой. Он стянул с головы коричневую холщовую кепку и отер ею пот с облысевшего темечка. Такое знакомое движение… Почему она раньше никогда его не замечала? Суат на минуту замер, задумался. О ней? Возможно. Они хорошо ладили. Не раз чаевничали вместе в саду, смеялись и даже танцевали. И да… Фериде вспомнила, что он хотел сам отнести ее в карету «Скорой помощи», на руках… Воспоминание было расплывчатым. Белые халаты фельдшеров, вопросы таяли в воздухе… Он нагнулся поднять ее с пола, но фельдшер его остановил: «Вы настоящий рыцарь, бейефенди, но для этого у нас есть носилки».

Не думая о том, что делает, Фериде помахала рукой и окликнула садовника. Тот поднял голову, прислонил мотыгу к стволу дерева и подошел к воротам. Совершенно будничным тоном поприветствовал Фериде:

– Прекрасный денек, не правда ли?

Эту фразу он произносил всегда, в любую погоду – даже когда палило солнце, лил дождь или жестокий град срывал листья с его любимых деревьев. Жена Суата умерла два года назад. И даже в тот день он приветствовал Фериде теми же словами, хотя глаза у него были красные, а лицо опухло от слез.

– Денек и впрямь прекрасный, бейефенди. Я… – Она помедлила, а затем, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту или порыву, сказала: – Я ищу Фериде. Это моя сестра.

Суат отпер ворота.

– Заходи, дорогой. Я как раз собирался выпить чаю. Как тебя зовут близкие?

– Фахри, – ответила она; кажется, это имя попадалось ей в книжке или еще где-то, а теперь само всплыло в памяти.

Суат положил руку ей на плечо.

– Твоя сестра была бы очень рада, что у нее такой красивый брат. Я расскажу тебе, где ее найти. Только сперва выпей со мной чаю.

За столиком в саду они выпили по чашке крепкого черного чая, к которому Фериде успела привыкнуть за семь лет. На вкус он был точь-в-точь такой, как раньше, с радостью заметила она. В новом теле многое воспринималось иначе. Зрение, например, улучшилось, и Фериде с удивлением обнаружила, что краски стали ярче, сам мир – четче. Видимо, ей давно следовало купить очки, а она об этом даже не догадывалась. Всегда считала, что видит безупречно. Выходит, «безупречно» – понятие относительное. В новых руках и предметы ощущались по-другому. Чайный стаканчик в форме груши казался крошечным и странно лежал в крупной ладони с длинными пальцами. Стулья стали меньше – ненамного, но сама форма, которую она занимала в мире, изменилась, и мир теперь обнимал ее иначе. А еще она стала сильной. И быстрой. Она несколько минут бежала вдоль Босфора, пока не начала замечать на себе удивленные взгляды. Это тело было… неутомимым.

Однако знакомый вкус черного чая пробился сквозь все отличия и вернул ее в прежнюю себя. Пока Суат пытался как можно мягче сообщить о том, что случилось с ее «сестрой», Фериде поведала ему собственную историю: о брате и сестре, которые после смерти родителей попали в разные приюты и выросли порознь. Брат долго искал сестру и вот наконец узнал, где она…

– Фахри, друг мой, – сказал Суат. – Надеюсь, ты очень богат. Видишь ли, твоя сестра тяжело больна и лежит в больнице, возможно, даже умирает. Больница списала с ее счетов почти все деньги. Скоро ей просто дадут угаснуть…

– Увы! Я не богат, – ответил Фахри. – Одни рождаются во дворце, а другие – в поле. – Давно навязшая на зубах поговорка вдруг обожгла ему рот. – Я – как и вы, как и она – родился в поле.

Суат поглядел на юношу – опрятного, с чистыми холеными руками, как у рожденного во дворце, и гладким, еще не отмеченным морщинами лицом, – но уже такого озлобленного. Поговорка про рожденных во дворце и в поле имела множество вариаций. У несправедливости, как однажды сказал Суату отец, много обличий.

Он вспомнил день, когда они с отцом рыбачили с Галатского моста над Золотым Рогом, безмятежно поглядывая на свои удочки. Отец Суата был жизнерадостным человеком, но несколько месяцев назад его баркас протаранил гражданин Протектората на прогулочной яхте, и с тех пор отец не вылезал из судов. Сперва дело слушалось в Территориальном суде, затем во внешних судах Стамбульского Протектората. Отец, быть может, никогда и не задумывался о том, кто он на самом деле и каково его место в мире, пока не