Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Нет, Барыш. Я должна снова туда отправиться. В последний раз. Можешь отвезти меня на яхту, а потом в лабораторию?

– Эти путешествия… Они тебя калечат. Повреждения савана каким-то образом отражаются на тебе, на нынешнем состоянии твоего организма. Я не знаю, как это работает. Наверное, закон Кайзера…

– Ерунда. Эфемерные квалиа. Призраки из прошлого, полностью исчезающие со временем.

Я ей поверил, потому что хотел верить. Нет бы вспомнить, как дрожали ее руки в тот день на борту яхты… Как она разглядывала свою ладонь, поворачивая ее в лучах солнца, словно нечто удивительное, чужеродное…

– Пообещай мне, Хазан. Если я соглашусь, ты выберешь более безопасное место. Пора заканчивать с войной. Твой интерес сродни одержимости… Должен быть другой, безопасный способ испытать…

– Барыш, довольно! – По капиллярам на ее щеке пробежала – и мгновенно исчезла – тень гнева. – Я знаю, что ты за меня волнуешься. И ты прав. С войной пора заканчивать. Больше я туда ни ногой. К тому же, – добавила она, – правду там искать бесполезно. Сплошные оборванные жизни, насилие и жестокость. Я думала, что найду там ответ… Но я ошибалась. – Мне пришлось помочь ей встать с кровати. – У меня все хорошо. Я просто устала. Устала быть человеком. Интересно, от этого можно отдохнуть?

Обняв ее за талию, я повел ее прочь – и каким-то чудом сумел провести мимо врачей на улицу. Надо же, в каком мире мы живем! Слабые помогают сильным, а окружающие думают, что все наоборот.

Два дня спустя мы снова в лаборатории. Из лаборантов остались лишь четверо, самые преданные последователи Хазан. Они ее не любят, нет: они просто беспощадны и беспринципны. Знают, что смогут выехать на ее величии, если продержатся достаточно долго. Мы все чувствуем, что Институт скоро нас прижмет. Видим его незримую руку. В ближайшие дни оборудование будет конфисковано. То, что можно продать, продадут, остальное спишут в утиль. Безрассудного ученого, подлинную первооткрывательницу Хазан Терзи принесут в жертву – вышвырнут из Института, покроют ее имя позором. Уничтожат ее репутацию и научную карьеру. Но студенты надеются, что смогут собрать осколки и на их основе построить собственную карьеру с пожизненным контрактом и прочими привилегиями.

Как всегда, Хазан скрыла от меня координаты точки внедрения, все зашифровала сама. Она принимает таблетку успокоительного, делает большой глоток воды, полощет рот и говорит:

– До скорой встречи, Барыш.

Садится в кресло, закрывает глаза.

И больше не просыпается.

Я сплю рядом, когда могу. Лицо Хазан безмятежно. Она выглядит куда более хрупкой и уязвимой, чем ей бы хотелось. Наконец, на третий день, не увидев никаких признаков того, что сознание вернулось в тело, Хазан увозят в больницу при Институте и помещают в одну из криокапсул высоко в стене – рядом с другими, спящими беспробудным сном в ожидании… Чего? Капсулу запечатывают. В ожидании воскрешения, видимо. Хазан, где ты? Надолго ли ушла? Сказала – «до скорой встречи», а сама… Лгунья, ты дала слово!

Я в слезах. Теперь я снова один, один на всем белом свете. В сознании сама собой всплывает сура «Аз-Зумар», которую я когда-то заучивал в детстве, в холодном зале медресе, раскачиваясь на месте и бубня строки Корана во искупление грехов своего отца:

Но подуют в Рог, и тогда потеряют сознание (или умрут) те, кто на небесах, и те, кто на земле, кроме тех, кого Аллах пожелает оставить. Потом в него подуют еще раз, и тогда они встанут и будут смотреть.

Серхан быстро сообразил, как можно попиариться на этом инциденте, и переложил вину на плечи Хазан и мои собственные – на наши «нездоровые, губительные отношения». Хуже того, он заявил прессе: «Должен сказать, мне горько видеть, что в этот скандал оказался втянут профессор Барыш Буракгази. Как многим известно, мы с ним вместе завершали проект коннектома человека. Годы плодотворного сотрудничества…»

То, чего мы добились за эти «годы плодотворного сотрудничества», можно перечислить на одной странице. А потом сжечь ее и развеять пепел по ветру.

Я собрал вещи в коробку и ушел из Института. На душе было даже радостно.

Куда?

На яхту, конечно. Единственное место на свете, которое еще имело для меня значение.

Туда, где был теплый свет и бутылка кальвадоса с одинокой рюмкой на столике. И аккуратная стопка ее дневников.

За час до рассвета я прочел последнюю запись:

ИЗ ДНЕВНИКОВОЙ ЗАПИСИ 252

Что ж, Барыш, теперь тебе предстоит научиться управлять яхтой в одиночку. Теперь ты поймешь, зачем я так упорно заставляла тебя брасопить паруса… Эта яхта, сколько бы она ни стоила, отныне целиком принадлежит тебе. Как и я.

Твоя Хазан.

Я поднимаюсь на палубу; в небе красуется Венера, остальные звезды начали меркнуть.

И вдруг… Я вижу: легкое мерцание окутало яхту от носа до кормы. Обман зрения, внезапный причудливый отблеск солнечных лучей, жидкие блики на потолке комнаты, знойное марево над дорогой.

Кладу руку на прохладный рейл.

Вспоминаю слова Хазан в больнице: «Я просто устала. Устала быть человеком. Интересно, от этого можно отдохнуть?»

– Конечно, Хазан, – говорю я. – Отдыхай в каком угодно обличье. И столько, сколько потребуется.

Спустившись в рубку, я завожу мотор. Собираю и сматываю швартовы. Берусь за штурвал. Мы – мы с Хазан – не спеша отчаливаем и выходим в Босфор, держа курс на Мраморное море.

Океан среди листьев

Все началось как в сказке: девушка уколола палец шипом розы и заснула.

Она всегда любила природу, поэтому работа садовником в одном из старинных ялы на берегу Босфора идеально ей подходила. Окна особняка выходили на воды пролива со стороны Азии, в месте его небольшого расширения, где он встречается с Черным морем – чуть к северу от границы Стамбульского Протектората.

Владела особняком богатая арабская семья, которая почти никогда здесь не появлялась. Большую часть года дом и прилегающие к нему территории находились в полном распоряжении прислуги. Они сажали и поливали цветы, стригли лужайки, обрезали деревья. Натирали полы, красили карнизы и мыли окна. По утрам девушка выходила на прогулку и наблюдала за чайками, за громадными, как дома, водородными грузовыми судами, скользящими по проливу, и за прогулочными яхтами с белоснежными парусами, ослепительно сияющими в лучах солнца.

Семьи у нее не было, если не считать брата, которого она никогда не видела. Родители погибли, когда