Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Женщина держит в руке украденный немецкий «люгер», за поясом – две гранаты-«колотушки». У одного из мужчин британский пулемет «стен», у другого – револьвер «наган» и два ножа, один с длинным зазубренным лезвием, второй – просто штык от винтовки, заткнутый за перепачканный матерчатый пояс, как у берберского пирата. Тот, что с ножами, хватает за руки двух других, обнимает, стискивает головы, заглядывает в глаза. Издали доносится какой-то рокот. Он отдается у меня… хотела написать, в костях… нет, в кирпичах и штукатурке, к которым я прилепилась и которые теперь начинают растрескиваться, осыпаться. Рокот все ближе.

– Es iz tseyt[3], – шепчет он остальным на идише.

Тут я различаю за странным нарастающим гулом топот бегущих ног.

Партизан выходит из тени на улицу, в полосу света, и лимонный луч падает ему на черную от сажи щеку, на светлое пятнышко в том месте, где грязь размазана и видна россыпь веснушек. Из-под засаленной кепки выбиваются волосы цвета огня.

Остальные убегают в противоположную сторону – вниз по переулку. Он вскидывает револьвер и кричит во все горло:

– Schweine! Hier bin ich![4]

Он широко улыбается. (Или все же скалится – от страха? Может, это мое сознание искажает образ, подгоняя его под мои ожидания?) Наставляет револьвер.

В следующий миг он превращается в красный туман, и тут же я чувствую, как отделяюсь. Вижу куски себя в облаке кирпичной пыли и хлопьях штукатурки. Связи между синапсами рвутся, и за долю секунды до обрушения стены, в которую был вплетен саван, мои зрительные сенсоры успевают разглядеть остальных. Они добежали до середины переулка и теперь лежат на мостовой, от изуродованных мертвых тел и горящей одежды поднимается дым. Оглушительное «бо-о-о-о-о-оммммм» разорвавшегося танкового снаряда…

Мне десять лет. В маленькой ручке – острый как бритва нож с замотанной изолентой рукоятью. Рукоять удобная, лежит в ладони как влитая, потому что я давно работаю этим ножом: потрошу рыбу. Над кучей потрохов в углу гудит рой ос. За работой я не свожу с них глаз – так газель следит за тигром. Примерно раз в неделю одна из них ни с того ни с сего подлетает и жалит меня, хотя я ничего плохого ей не делаю. Это ужасно больно. И предсказать, когда это случится, нельзя. Осиное жужжание сливается с гулом моих поврежденных слуховых рецепторов. Смутно, сквозь завалы, в которых я погребена, вижу цветущее во дворе вишневое дерево – вернее, безобразную корягу с изъеденным термитами стволом и обломанными ветвями. Лишь на самой макушке зеленеет метелка молодых побегов – их и ветками-то не назовешь. Но каждую весну вишня надевает цветочный венец с нежнейшим розовым отливом. Такой розовый при определенном свете легко принять за белый.

Среди кусков меня, моих конечностей и воспоминаний, стоит эсэсовец. Он говорит:

– Ja hier sind Sie[5].

В коридоре один из лаборантов заявляет:

– Я в этом больше не участвую.

Из лаборатории Хазан пришлось вывозить в инвалидной коляске. Она в сознании, но почему-то не может ходить. Седативные? У некоторых препаратов есть такая побочка. Однако причина может быть и в другом, мы все это понимаем.

– Отвезите ее в мой кабинет, – распоряжаюсь я. – Живо.

– Es iz tzeyt, – шепчет Хазан.

Я наклоняюсь к ней.

– Что? Что ты сказала?

– Я в этом больше не участвую, – повторяет лаборант.

Я поворачиваюсь к нему.

– Тебя здесь никто не держит.

Его лицо едва мне знакомо. Землистого цвета, изнуренное, безымянное. Видимо, это один из студентов Хазан. Проезжая мимо, она вдруг вскидывает руки, хватает лаборанта за грудки, рывком притягивает к себе.

– Не смей мне мешать! – шипит она. – Иначе на собственной шкуре узнаешь, как больно я кусаюсь.

Я бережно извлекаю воротник рубашки злополучного лаборанта из ее цепких пальцев.

– Нам всем пора по домам.

Вечером на борту яхты Хазан вдруг вскакивает с постели, молотя руками по воздуху, и кричит:

– Schweine! Hier bin ich!

Я хватаю ее за руки и пытаюсь успокоить, чтобы она не свалилась с узкой койки. Она бьет меня локтем в глаз.

К утру глаз опухает и перестает открываться, под нижним веком темнеет сине-черный полумесяц. Я лежу на палубе, греясь на солнышке и прижимая к лицу пакетик с замороженным зеленым горошком. Хазан сидит на носу, скрестив ноги, и вяжет узлы. Воды Босфора цветут медузами; очертания примитивных нервных систем, хорошо различимых в полупрозрачных студенистых телах, напоминают испуганные мультяшные рожицы.

Хазан поднимает одну руку и принимается рассматривать собственную кисть, будто диковинку, только что найденную на пляже. Она делает это целую минуту или даже две, сжимая и разжимая ладонь, поворачивая ее и разглядывая со всех сторон.

Позже мы пришвартовываемся возле Анадолукавагы и обедаем в ресторанчике на пристани. Поедая вторую порцию рыбы, Хазан смотрит на мой подбитый глаз и улыбается. Глаз течет, я то и дело промакиваю слезы салфеткой.

– Знаешь, Барыш, без тебя у меня ничего не получилось бы. Ты единственный, кто меня поддержал, кто был рядом. Единственный.

Кажется, мне в глаз попала песчинка.

– По сравнению с тобой, Хазан, я самый обыкновенный лаборант.

– Нет, – возразила она. – Ты единственный, в ком я могу быть уверена. Я знаю, ты пойдешь со мной до конца.

Солнце слепит глаза.

– Да я просто ошибся этажом, не ту кнопку нажал. Все это время я лишь надеялся вернуть любимую чашку.

Хазан весьма ощутимо пинает меня под столом.

ИЗ ДНЕВНИКОВОЙ ЗАПИСИ 250

Кто-то возвращается с войны, чтобы поведать миру правду, а кто-то нет. Первые, рассказывая другим о своей жизни, придают ей желаемые очертания, сюжет, основную мысль. В том переулке как раз намечались контуры такой истории: поцелуй в губы, храбрые слова. Двое непременно спаслись бы. Они убежали бы и потом рассказали внукам о своем отважном друге, погибшем от рук немцев, чтобы они могли спастись. Отличная будет история, поучительная, с моралью и правильной концовкой.

Так должно было случиться в третьем действии «Трех партизан». Прекрасные вышли бы мемуары – глядишь, авторы и нобелевку получили бы, чем черт не шутит? Ведь в их жизни действительно было что-то, чем не стыдно поделиться с внуками. Эта благородная искра горела бы в них до самой смерти, просвечивая даже сквозь старческие пятна и мутную пелену на глазах.

Но нет, от них остались лишь изуродованные трупы в таллинском переулке, безымянные могилы (быть