Эра Бивня - Рэй Нэйлер

в ней было мало романтики и славы. Только каторжный труд десятков людей и железная дисциплина. Создание коннектома стало возможным не столько благодаря гениям, сколько благодаря научно-техническому прогрессу и мощному финансированию. Как только в нашем распоряжении оказались нужные вычислительные мощности и микроскопы с нужной увеличительной способностью, закупленные на деньги государственных и частных фондов, считайте, дело было в шляпе. В конце концов, телескоп и богатство создали Галилея, а не наоборот.

Коннектом сожрал всю мою молодость, первые десятилетия моей научной карьеры – и не только моей. Проект длился больше века, если считать время, потраченное на изобретение и создание технологий, которые позволили обработать петабайты данных, заключенных в нескольких кубических миллиметрах мозговой ткани. Вручную такое количество информации не обработать: на это нужны миллионы человеко-лет.

Я пришел в проект уже под конец, когда победа была не за горами. Пожал плоды трудов множества моих предшественников, посвятивших всю жизнь разработке квантовых компьютеров и совершенствованию технологий, позволяющих автоматически и безошибочно картировать нейрональные соединения. Карьеры многих ученых, куда более талантливых, чем я, ухнули в бездну этого проекта, так и не приведя их к заслуженной славе.

А сколько карьер и жизней было отдано развитию технологий машинного самообучения, тканеинженерии, культивирования нейронов! Безвестные ученые годами ставили эксперименты в области квантовой механики, позволившие в конечном счете пробить временной барьер и доказать: за нашим восприятием времени скрывается симультанность. Все, что когда-либо произошло, происходит прямо сейчас.

Тут же человечество принялось городить юридические барьеры. Мир испугался, что рано или поздно кого-нибудь отправят в «прошлое» (я пишу это слово в кавычках, потому что мы теперь знаем, что никакого прошлого нет, есть только вечное «сейчас») и кто-то непременно пошатнет хрупкую основу нашего настоящего.

Человечество давно лелеяло фантазии о путешествиях во времени. Путешествия эти выглядели примерно одинаково: герой (Уэллса, например) прыгал в прошлое, а потом возвращался в свое время, мудро предостерегал современников от каких-нибудь ошибок и уходил вновь. Теперь мы знаем: материя не возвращается из симультанности. И заглянуть туда нельзя – можно лишь угадывать примерные даты и координаты, опираясь на данные из нашего времени. Ну и самое горькое разочарование: попасть в будущее тоже нельзя. Может, эти ограничения обусловлены несовершенством технологий и мы еще просто не изобрели способ туда переместиться. А может, теоретизируют некоторые, будущего нет вовсе: только настоящее и позволяет нам перемещаться во времени. Настоящее есть устремленное вперед острие временной стрелы, вечно пронзающей пустоту.

Долгие годы единственным материальным объектом, который нам удалось тайком отправить в симультанность, была шариковая ручка (о чем мы, ученые Института, никогда не рассказывали общественности) – чуть совершеннее тех, какими писали в 1965 году в Александрии, где она была обречена доживать остатки отведенного ей века. Вернуть ее не получилось. Кто знает, быть может, эта угроза существованию самого мироздания уже вернулась к нам из глубин времени и теперь, едва не уничтожив нас всех, валяется на дне какого-нибудь ящика. А может, она уничтожила каких-то других нас – истребила целую версию реальности, внеся крошечные изменения в субструктуру настоящего. Мучительная истина заключается в том, что мы никогда не узнаем наверняка.

Другие ученые открыли закон Кайзера: если создать точную копию коннектома, она может быть «заселена» исходным сознанием посредством координированной стимуляции нейромодуляторов ретикулярной активирующей системы. Говоря простым языком, сознание живого организма не дублируется (как предполагалось ранее), а перемещается (или «трансмигрирует», как любят выражаться более поэтичные натуры) из оригинала в копию. А потом, если копию вдруг деактивировать или уничтожить, трансмигрирует обратно, прихватив с собой и воспоминания. По неизвестным пока причинам эти воспоминания со временем исчезнут – растворятся, как сон.

Когда мы с Хазан познакомились, ученые уже вовсю переселяли мышиные сознания в тельца мышей-роботов с искусственными нейронными сетями, а потом возвращали их в исходные тела, и они забывали свою роботизированную жизнь, как дурной сон. За пять лет до нашей встречи был проведен первый задокументированный успешный опыт по трансмиграции человеческого сознания в искусственную нейронную сеть и обратно. Системы жизнеобеспечения, необходимые для поддержания витальных функций исходного организма на период отсутствия сознания, были давно уже доведены до совершенства группами безвестных лаборантов и их научных руководителей, чьи имена благополучно канули в Лету. Ноль славы, минимум признания.

А потом появилась Хазан – гений, не знающий преград. И все это попало в ее распоряжение: коннектом, закон Кайзера, проходы в симультанность, куда прежде не ступала нога человека, искусственные нейронные сети и целая система современных лабораторий на берегу Босфора, принадлежавшая Институту Стамбульского Протектората. Под завязку накачанный правительственными грантами и деньгами богатеньких частных инвесторов, мечтающих спасти свои души или заодно еще немного заработать, Институт висел на ветке спелым яблочком и ждал, когда Хазан его сорвет.

Помню ее первые слова в мой адрес:

– А ну катись из моей лаборатории, шпион вонючий!

Я стоял в дверях, держа в руке чашку с горячим кофе. Нажал по рассеянности не ту кнопку в лифте и вышел этажом ниже. Все коридоры Института выглядят практически одинаково, вот я и завернул в лабораторию Хазан, приняв ее за свою. Каково же было мое удивление, когда вместо привычного оборудования и своего рабочего стола я увидел тощую женщину с всклокоченными волосами, сгорбившуюся над антикварным оптическим микроскопом – из тех блестящих латунных штук, какие обычно пылятся в институтском музее, а не используются в лабораториях. Оптический микроскоп смотрелся чужеродно среди куда более мощных машин неизвестного мне назначения, чьи керамические, металлические и пластиковые корпусы занимали остальное пространство.

Тощая грубиянка раздраженно фыркнула и обратила к дверям свое загорелое лицо. То была Хазан: жилистая, щуплая, с задубевшей от солнца и непогоды кожей (она жила на яхте), с обветренными щеками и губами. Стриглась она, очевидно, так: собирала все свои медные, выгоревшие на солнце кудряшки в пучок, поднимала повыше и оттяпывала к чертям собачьим первыми попавшимися ножницами, после чего подбривала машинкой виски и затылок (позже я выяснил, что именно так все и происходило). Радужка ее глаз была настолько темной, что при обычном освещении невозможно было разглядеть зрачки. Сами глаза были широко расставлены; нос, пожалуй, крупноват. Оставлю поэтам словечки вроде «красивая»: лично я не вижу никакого прока от красоты, меня куда больше привлекает сложность – например, тонкое ветвление аксона, отростки которого пробираются сквозь лес себе подобных. У Хазан было необыкновенное лицо, превратившееся в маску под действием стихий: лицо человека, старающегося проводить как можно больше времени под открытым небом и как можно меньше – в обществе других людей. Оно идеально ей подходило.

Хазан махнула рукой: