Эра Бивня - Рэй Нэйлер

по переднему краю. Утро выдалось прохладное. Вижу за штурвалом Витольда Урбановича – надо же, с первой попытки попала в цель! Вижу его ученика и покачивающиеся крылья биплана: Витольд проводит учебный полет и имитирует погоню. А еще я чувствую перегрузку на вираже, когда самолет – то есть я, та часть меня, что содержится в саване, – поворачивает в воздухе. Отмечу, самолет – хлипкая реликвия времен Первой мировой, которая даже для своего века давно осталась в прошлом.

Тут в корпус попадает первая пуля. Чувствую резкий, не поддающийся описанию запах. Пожалуй, он отдаленно напоминает запах масла для клавиш древнейшей из вещей – пишущей машинки, – который я ощущала всего раз в жизни. И вот ощущаю вновь, причем без всякой связи с происходящим. Стало быть, повреждены обонятельные рецепторы.

Мы на земле. Опять звучит польская речь, но этот случай описан в книгах, потому я знаю, о чем говорят.

Товарищ Витольда:

– Витольд, ты цел? Тебя не задели?

Урбанович:

– Что за чертовщина творится?

Товарищ:

– Сходи в церковь и поставь свечку. Тебя только что атаковал «мессершмитт»!

В самом деле, я могу различить надпись «мессершмитт» на боку самолета, точь-в-точь как в книгах. Стоит осенний день, холодный и ясный, я слышу двигатели немецкого самолета и чувствую – где-то в своем теле, карта которого запечатлена в саване, – что пуля выбила мне зубы. Несуществующие. Фантомные зубы. Кровь хлещет из развороченного рта, которого не существует. Срабатывает защита: повреждение коннектома активирует аварийный протокол. Пахнет палеными волосами. Это вспыхнули усы Витольда. Польское небо рассыпается на куски, когда саван отказывает, и спустя сотни лет я просыпаюсь…

…в лаборатории. Сказала остальным, что все в порядке. Не уверена. Совсем не уверена. В носу до сих пор стоит запах паленых волос. Такого не может быть. Это не воспоминание, а настоящий запах – запах горящих усов Урбановича. И боль, кошмарная боль во рту, которая стихла лишь спустя полчаса. Фантомные гости из прошлого.

ЗАПИСЬ 248

На следующий день симптомы ушли. Эфемеры, квалиа прошлого, последствия первого в своем роде эксперимента. В глазу остался единственный лопнувший капилляр, но, возможно, он лопнул сам по себе. В любом случае оно того стоило. Я – первая. Первая в истории. Сегодня у меня чувство, что я покорила весь мир. Воздух над Босфором чист как хрусталь, и все пронизано солнцем – таким же ясным, как той далекой осенью. Я готова снова туда отправиться.

Конец записи. Обидно ли мне, что между записями 247 и 248 ничего нет – ни слова о том, что произошло в коротком перерыве? Что момент, имеющий для меня столь огромное значение, остался за кадром? Может, для нее это пустяк, недостойный даже строчки в дневнике? Сноски? Или, наоборот, отсутствие упоминания говорит о важности произошедшего?

Хазан очнулась внезапно, на несколько часов раньше, чем ожидалось. Подскочила, замолотила руками по воздуху, как утопающая, и случайно ударила кулаком стоявшего рядом лаборанта. При этом она задыхалась и зажимала рукой рот (теперь я понял почему). Я держал ее за руки, пока лаборанты убирали катетеры и трубки. Мое лицо было первым, что она увидела после возвращения. Левый глаз Хазан был залит кровью: субконъюнктивальное кровоизлияние. Ничего серьезного, но мы такого не ждали. Может, она сама случайно себя ударила? Или давление скакнуло? В общем-то, капилляр может лопнуть даже от чиха. Хазан подняла на меня глаза, один из которых затянула алая паутина (и да, то был первый звоночек, мне следовало насторожиться).

– Ба́рыш, отвези меня домой.

Кажется, я раньше не упоминал свое имя? Очень символично, что впервые оно прозвучит из ее уст.

Один из лаборантов попытался возразить:

– Нам нужен еще хотя бы час – взять анализы, заслушать отчет…

– Профессор Буракгази возьмет все необходимые анализы и запишет мой отчет, – рявкнула Хазан. – Можете идти.

Они угрюмо разошлись по домам, мысленно зарекаясь принимать участие в дальнейших экспериментах. Зарекались они напрасно. Конечно, они явились бы снова по первому ее зову – приползли бы на коленях, если бы пришлось.

А вот что осталось за кадром между записями 247 и 248: я отвез Хазан домой и припарковался как можно ближе к яхте. Довел ее и помог подняться на борт. Она была еще слаба. В рубке она притянула меня к себе и прижалась губами к моим губам. Сдирая с меня рубашку, оторвала две верхние пуговицы на воротничке.

Ничего у нас тогда не вышло. Я, наверное, был не готов – или испугался, или растерялся. В общем, не смог. Клацнули зубы. Треснула обветренная губа (моя). Неловкое движение рукой. Палец в глаз. Растерянные извинения. Зато потом я целиком оказался в ее распоряжении и мог удовлетворять все ее нужды: был ассистентом, соучастником, старпомом и – теперь уже физически – буйком, за который она цеплялась, начиная тонуть.

В темноте рубки она произнесла:

– Я хочу увидеть все, что видели они – подлинные очевидцы. Те, чьи голоса мы никогда не услышим, потому что они не писали мемуаров. Те, что держат тайны за окровавленными зубами. Я хочу увидеть истину от первого лица. Мы не знаем всей истории, Барыш. Нам осталось лишь вранье победителей и выживших. Но ведь есть и другой мир – мир мертвых. Тех, кого уничтожил маховик истории. Тех, кто не пережил блицкриг, Курск, Арденны, осаду Будапешта. Мы видим лишь края истории, потрепанные кромки ее страниц. Я же хочу нырнуть в самую середину. Побывать в аду. Узнать то, чего никто не знал, и выжить. Ты должен мне помочь. Пообещай, что всегда будешь рядом.

И в темноте я ответил:

– Обещаю. Всегда.

И в темноте я шепчу:

– Всегда.

ИЗ ДНЕВНИКОВОЙ ЗАПИСИ 249

Несколько мгновений саван пытается сориентироваться в пространстве. Я – паук на стене и сама стена. Свет падает в переулок, длинной лимонной полосой ложась на осыпающуюся штукатурку и обнаженный кирпич противоположной стены. Утренний свет. Под этой цитрусовой полоской, в тени, стоят трое. Они молчат. Двое мужчин и одна женщина. Боже, какие они грязные! Лица черны от сажи. И при этом все трое прекрасны, как полуразрушенные статуи на погосте. В потемках сверкают их глубоко запавшие глаза. Стеганые куртки в нескольких местах порваны, и даже вата, торчащая из прорех, испачкана. Почти невозможно отличить женщину от мужчин: у всех троих острые скулы, как у мертвецов, и лица – одного пола, одного типа. Война стерла с них все наносное, лишнее. Плечи мужчин больше не