Эра Бивня - Рэй Нэйлер

И тем самым подписал Хазан смертный приговор.

Когда я примчался на яхту с радостной вестью, Хазан сидела на палубе и ремонтировала насос для откачки воды из трюма – чумазая, по локоть в машинном масле, и… не дрожали ли у нее руки? А еще она чуть пошатнулась, когда встала, так ведь? Разум запросто подставляет нужные подробности задним числом, дорисовывает картинку. Мир наших воспоминаний имеет мало общего с миром явленным. Мы искажаем даже факты собственной биографии. В человеческом сознании нет твердой опоры, нет безусловных истин, от которых можно было бы оттолкнуться.

– Ну наконец-то! – воскликнула Хазан. – Наконец-то у меня появилась возможность довести начатое до конца!

ИЗ ДНЕВНИКОВОЙ ЗАПИСИ 251

На сей раз – промах. Я метила в стену здания, а оно оказалось не там, где мы предполагали. В результате саван вплелся в булыжники мостовой. Не лучший угол обзора для оптических сенсоров – дезориентирует. Я как будто растянулась на земле и пытаюсь что-то разглядеть из этого положения. Уже было решила прервать сессию и ввести новые координаты, но сенсоры немного подстраиваются, так что я вижу не только небо.

Под плотными низкими тучами гремят далекие пулеметные очереди. Рядом – развороченное дерево. Очень холодно. 27 января 1945 года, Будапешт. Обломанные зубы разрушенных зданий торчат из десен собственных руин. Все тонет в угольном дыму и кислой вони кордита.

Их четверо. Они пятятся, еще чуть-чуть – и побегут. Один оборачивается и судорожно давит пальцем на курок револьвера; пустой «люгер» лишь тихо щелкает в ответ. Тогда он с отвращением швыряет оружие на мостовую. Один солдат спотыкается. Двое из них одеты в клетчатые куртки, третий – в засаленную дубленку. Головы небрежно обриты наголо, чтобы не заводились вши. Я замечаю под верхней одеждой потрепанные воротники немецких кителей. На четвертом солдате – грязная офицерская шинель. Его некогда белокурые волосы стали пепельно-коричневатыми, цвета топленого сала. Из раны на голове струится кровь – цвета алых роз. Единственное яркое пятно на фоне блеклого январского пейзажа, припорошенного пылью разбитых кирпичей и камней.

Откуда-то из-за угла доносятся крики красноармейцев:

– Хенде хох! Руки вверх!

Немец в клетчатой куртке падает на одно колено. В руках у него штык. Он с размаху вонзает его в мой саван и принимается выковыривать булыжник из мостовой. Клинок проходит насквозь, обрывая синапсы. Немец судорожно хватает камень замерзшими пальцами – выдирает из меня кусок. Его товарищи тоже падают на колени и начинают разбирать меня на части…

Я пытаюсь остановить сессию и вернуться, но не тут-то было. Что-то пошло не так. Саван неисправен: встроенные аварийные протоколы не срабатывают. Немец швыряет обломок булыжника – кусок меня – во врага. Вижу, как из-за угла выбегают красноармейцы. Их пятеро. Трое – в тканевых шлемофонах, еще двое – в грязных, насквозь просоленных ушанках. У всех одинаковые, распухшие от голода обветренные лица. Лохмотья, в которые они закутаны, уже нельзя назвать формой. А может, это и есть настоящая военная форма: обугленная, замызганная, латаная-перелатаная масса тряпья и портянок, снятых с трупов других солдат в отчаянной попытке выжить, уцелеть в этом неописуемом огне. Дешевые пулеметы ППШ, которые солдаты держат наперевес, давно пусты. Вся надежда была на то, что немцы сдадутся. Один из красноармейцев давит на гашетку, но тщетно. Ему в лицо врезается камень. Солдат падает на одно колено, трясет головой, пытаясь очухаться, а потом грузно валится на бок – мертвый или без сознания.

– Хенде хох! Хенде хох, я сказал! – орет один из солдат с непередаваемым ужасом в голосе.

Пока немцы разнимают меня на куски, я вижу отца. Он на борту своей лодки, выкрашенной в детский «небесный» цвет. Лодка плывет прямо по улице, мягко покачиваясь на мелких волнах и норовя развернуться на ветру, которого нет. Корпус наполовину погружен в мостовую. Отец, удерживая равновесие, сосредоточенно затаскивает на борт сеть. Булыжники и обломки кирпичей летят мимо и сквозь него, ничуть его не беспокоя и не причиняя ему никакого вреда.

Выбирать сети надо без спешки, учил меня он. Нельзя ни на что отвлекаться. Отец медленно тянет невод из мостовой. Тут и там бьются запутавшиеся в сети сверкающие рыбины, блестя чешуей на нездешнем солнце. На борту лодки, ближе к носу, неумелой отцовской рукой выведено ее название: «Хазан». Он назвал ее в честь единственного ребенка.

Потом этот образ, дрогнув, исчезает. Небо тоже дрожит, покрываясь черными помехами, когда чья-то рука вырывает меня из воспоминаний, отдирает их от меня, швыряет в неистовый воздух…

Хазан все не просыпалась. Мы дежурили в лаборатории три часа. Сердцебиение было медленное и ровное, сознание – судя по мониторам – давно к ней вернулось: река бегущих по синапсам электрических импульсов. Но в себя она не приходила. Лаборанты стояли кружками поодаль и перешептывались. Я сидел рядом с аппаратом, бережно поглаживая руку Хазан. Боясь навредить и все же надеясь довести до нее, что в этом мире ее ждут. Остальные мысленно прощались с мечтами об успешной научной карьере и пожизненном контракте: вот-вот их имена окажутся замешаны в громком скандале, и плакала тогда репутация.

И вдруг Хазан очнулась. Затрепетали веки, с губ сорвался стон – нам было довольно и этого.

Мы вместе спускаем ее на носилках в машину. Везу ее в больницу. Она бьется в горячке, бредит. Диагнозы разнятся. Серьезное повреждение ЦНС. Огромные провалы в краткосрочной памяти. Периодические абсансы. Она то и дело хватает рукой воздух, словно цепляется за веревку. Переставляет руки по невидимому канату. Пытается вытащить себя из больничной койки? Или выбраться из воображаемого колодца?

В бреду она повторяет два предложения:

– Я никогда этого не просила. Я не просила делать меня человеком.

На третий день она приходит в себя. Я сплю рядом – хотя сном это можно назвать только с очень большой натяжкой.

– Барыш, – произносит она.

И я открываю глаза. Она сидит прямо, как штык, скрестив ноги, взгляд ясный. Уже успела выдернуть катетер из руки. Интересно, где она побывала в этом промежутке между «тогда» и «сейчас»? За эти три дня бреда? Что она видела?

– Все кончено? Проект у меня отобрали?

– Пока нет, – говорю я. – Я сумел… сумел взять с аспирантов слово, что они никому не расскажут о случившемся. Пока. Но, думаю, через несколько