Эра Бивня - Рэй Нэйлер

она была совсем кроха. Она выросла в приюте, под надзором по-казенному добрых воспитателей в безупречно выглаженной форме, с такими же безупречно выглаженными эмоциями. Она была тихоней, много читала, почти не выходила за пределы ялы, большую часть заработанных денег относила в банк, готовила сама. Ее звали Фериде, что означает «единственная». Иногда ей приходила в голову мысль, что на самом деле это значит «одинокая».

Она проработала в ялы семь лет, когда однажды, копаясь в земле, оцарапала руку о шип. Пошла кровь. В своем маленьком домике для прислуги Фериде промыла ранку водой и думать о ней забыла. На следующее утро у нее начала кружиться голова, поднялась температура. Мышцы болели так, словно она пробежала марафон.

Когда прибыл старший садовник, Фериде лежала на диване, закутавшись в шерстяное одеяло. Он велел ей взять несколько выходных. В тот же день он случайно увидел ее с улицы в окно домика: она лежала на полу. Он вышиб дверь и вызвал «Скорую».

Прошло три месяца. Фериде лежит в палате отделения интенсивной терапии; ее лицо кажется особенно бледным в обрамлении черных как смоль волос. Она парализована, подключена к аппарату ИВЛ, из ее носа, рта, шеи, запястий и мочевого пузыря тянутся пластиковые трубки. Электроды на груди считывают ее сердцебиение, а пластиковый зажим на ухе, просвечивая мочку уха красным лучом, измеряет уровень кислорода в крови. Чтобы защитить роговицу от пересыхания, глаза Фериде заклеили лейкопластырем крест-накрест, и она стала похожа на мультяшный труп. Она – анемон из проводов и трубок, дрейфующий в зеленоватом свете ночного отделения, окруженная рифом капельниц, что вливают антибиотики, плазму, препараты для сердца в ее организм, грубо выставленный напоказ миру, от которого она всегда стремилась спрятаться и отгородиться.

Стафилококк стремительно размножился в ее крови, своими токсинами превратив мелодию ее тела в какофонию. Кровь перестала сворачиваться: алые кровоподтеки распустились на руках и ногах, словно цветы той розы, которую она по неосторожности схватила. В других местах сосуды, наоборот, закупорились, перекрыв доступ кислорода к жизненно важным органам. Пальцы на руках и ногах почернели. Когда инфекция распространилась на внутренние органы, гемоглобин в крови начал превращаться в билирубин, окрашивая кожу в желтый цвет, – казалось, ее плоть изнутри превращается в воск. Тонкое тело отекло от жидкости, сочащейся сквозь поврежденные артерии и вены. Лицо оплыло, будто воск начал терять форму и плавиться, превращаясь в лужу.

Фахри берет в автомате свой кофе и смотрит на занимающийся над портом рассвет. Там разгружают большое судно. Громадные краны-скелеты безмолвно двигают обвешанными крюками конечностями и опускают контейнеры на паукообразных роботов-погрузчиков, а те аккуратно ставят их на платформы грузовиков. Недавно прошел дождь. Все мокрые поверхности блестят на свету. Фуры на первый взгляд безлики и одинаковы, будто сложенные из игрушечных кубиков; их темные отражения скользят по мокрому асфальту, и зеленые огни фар тоже скользят, сливаясь в размытые изумрудные потоки. В диспетчерской наверху, возможно, сидит человек, но, скорее всего, там никого нет. На полу рядом с кофейным автоматом выписывает спирали робот-полотер.

Мелек, ночной дежурный врач, садится на стул напротив Фахри.

– Как твоя сестра?

– Примерно так же.

– Я на обходе посмотрела ее свежие анализы – ну, хуже не стало. Учитывая обстоятельства, это уже хорошо, правда?

– Правда.

Фахри смотрит на нее. Мелек в посеревшей форме цвета лаймовой меренги. Озорной изгиб бровей, сколотый передний зуб и разные глаза – один чуть больше и зеленее другого. Она бросает взгляд на часы, встроенные в ноготь, и двойным нажатием на кутикулу запускает таймер. Они с Фахри познакомились, когда он впервые пришел проведать сестру. Тогда, три месяца назад, Мелек вот так же сидела напротив. Тогда, как и сейчас, ее интерес к нему был очевиден. За первым же стаканчиком кофе она заявила:

– Слушай, ты мне нравишься. Но у меня нет времени на свидания. Разве что на пятиминутные.

Фахри улыбнулся своей искренней, хотя и усталой (неизменно усталой) улыбкой.

– Пять минут – и мой предел.

– Прекрасно! Значит, будем встречаться пятиминутками.

Так они и делали уже почти четверть года: строили отношения из крошечных наноблоков, из считаных минут, выкроенных из плотного рабочего графика.

– Ладно, пятиминутка началась. Поехали. – Она ставит локти на стол, подпирает лицо руками и кокетливо взмахивает ресницами, изображая романтичных влюбленных красавиц из архивных фильмов. – Позволь рассказать, чем я сегодня занималась.

Как бы Фахри ни вымотался, как бы ни ныли мышцы, как бы ни хотелось забыться сном – естественным или медикаментозным, – он слушает. Потому что любой может позволить себе пять минут. Это такая малость. И любой заслуживает пяти минут внимания от другого человека.

Безлюдный кофейный закуток наполняется теплом их бесед. Мелек говорит, он слушает. Она излучает самый настоящий свет – видимый, как свет лампы за занавеской. И тепло. Ее теплом можно согреть озябшие руки. Так они сидят в кофейном закутке, Фахри и Мелек, два жителя одного мира. Поденщики, сборщики колосьев на окраинах Протектората. Столько пятиминуток позади – а он до сих пор не может понять, какие чувства к ней испытывает.

Вдруг лицо Мелек меняется – на полуслове. Она испуганно распахивает глаза. Он чувствует, как по лицу течет что-то теплое, и на стол падают две капли цвета густого красного вина.

– У тебя кровь!

Фахри хочет потрогать голову, но Мелек хватает его за запястье.

– Идем.

В белоснежной смотровой она властной рукой в перчатке задирает его подбородок, а другой рукой, положив палец на козелок его уха, ощупывает голову в поисках раны.

– Посмотри на меня. Мигни дважды, если разрешаешь считать основные показатели жизнедеятельности.

Он мигает. Мелек ненадолго поднимает глаза вправо, читает. У нее нет имплантов, только контактные линзы. Он помнит, как на первом свидании она призналась:

– Не люблю скальпели. Даже в руках автохирурга. Даже если я их не вижу.

– Ты же сама врач! – удивился он.

– Точнее, я не люблю, когда рабочий конец скальпеля направлен на меня.

Пальцы Мелек находят рану.

– Все показатели в норме. Ага, вот она. Просто царапина. Два сантиметра.

Она обрабатывает рану ватным диском, пропитанным раствором антисептика. Чувствуя жжение, он старается выбросить из головы воспоминание о том, как повалил беглеца наземь. Как они вместе упали на асфальт. Но ведь он не ударялся головой. Откуда же взялась рана? Фахри держал беглеца, одновременно пытаясь застегнуть на нем ингибитор. Беглец протянул руку, схватил его за волосы… Наверное, тогда и ранил. Ключом? Ногтем? Неизвестно. Главное, что ранил. Порез был небольшой и почти сразу затянулся. А позже почему-то открылся сам по себе.

Мелек