Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Черт, я сам уже запутался, мне все время кажется, что Фахри – это отдельная личность. В общем, он был готов на все. Если бы нам не урезали бюджет, я выжал бы из него еще больше. Он толком не спал, брал по два-три заказа в сутки, пренебрегал рисками. Жил скромно, почти впроголодь, ничего не покупал для своего жилища, отрабатывал по две смены подряд. Думаю, если бы мы задрали цену еще выше, он в итоге покалечился бы. Все же надо знать меру. Не стоит переходить тонкую грань между устойчивой мотивацией и разрушительной самоотдачей.

Капли на стеклах его очков размывают картинку – вращающиеся полигональные портреты Фериде и Фахри, потоки данных цвета темного вина: чеки, карты перемещений, временные метки.

– Предварительный вывод: при ставке в тридцать тысяч мы могли бы эксплуатировать его бесконечно. Это очень приблизительная цифра. Но кретины с кафедры мотивации и из подотдела этики экстерриториальных исследований что-то не поделили, и – пф-ф-ф! Финансирование проекта прекращено. А вы к каким данным пришли?

Сольмаз ловко увернулась от робота-мусорщика, гнавшегося за клочком бумаги.

– Выводы неоднозначные, нужно пересмотреть еще раз все сканы. В целом чутье мне подсказывает, что потенциальная выгода проекта крайне мала. Первые часы первого дня испытуемый дезориентирован, подвержен черной меланхолии, психика дестабилизирована – а потом дело очень быстро доходит чуть ли не до формирования новой личности. Полагаю, если поставить проект на поток, мы будем регулярно сталкиваться с неконтролируемыми вспышками насилия. Однако испытуемый в данном случае был неидеален: детдомовское прошлое, слабая социализация. Я бы ее не выбрала.

– Многие потенциальные получатели услуги тоже будут далеки от идеала.

– В этом и загвоздка. Хотя мы продолжим исследования, первый опыт заставляет усомниться, что это вообще благо. Как бы такие люди не стали лишней обузой для Протектората…

– Что ж. Geçmiş olsun. Пусть это останется в прошлом.

Спустя несколько дней Фериде приходит в себя. Все вокруг подернуто дымкой – ее хорошо видно в вечернем свете, льющемся сквозь занавески больничной палаты. Золотистое солнце светит ярче обычного, отражаясь от мокрого асфальта и зеркальных стен высоток. У Фериде все болит и ноет. Вокруг стоят медузы капельниц; растворы в полупрозрачных мешочках ловят и преломляют солнечные лучи, рисуя полосы на белых простынях.

Темнеет, и индикаторы на всевозможных приборах наполняют палату странным подводным светом.

Сперва ей кажется, что она – Фахри. Но эти руки в синяках – не ее руки. Где толстые узловатые пальцы? Где черные волоски на фалангах? Прежняя жизнь – ее и в то же время не ее – стремительно исчезает из памяти: вид на порт из кофейного закутка, пальцы Мелек в ее волосах, нащупывающие рану, воробей с протезом, свечи и ржавое железо в церкви.

Она тихо плачет. Она – единственная, кто скорбит по Фахри. По брату, которого она выдумала себе сама.

Через час в палату входит медбрат и, спросив разрешения, проверяет ее жизненные показатели.

– Не стану говорить, что опасность полностью миновала, – говорит он, – но вы явно идете на поправку. Рады снова приветствовать вас в нашем мире.

Снимая капельницу, он напевает себе под нос:

Как в небе птицы тают,

Гнезда покидая,

Так ты меня покинешь,

Любовь мою отринешь…

– Вы пели эту песню, когда я сюда поступила, – говорит Фериде. – Старая народная. Раньше ее пел мой хороший знакомый. Суат. В саду, где я работала.

– Она уже несколько месяцев крутится у меня в голове, но я помню только эти четыре строчки.

Дивясь силе собственного голоса, Фериде, невзирая на боль в поцарапанном трубками горле и на сухость во рту, начинает петь:

Дороги далеки,

Заносят их пески.

А сердце волком воет,

Горе свое не скроет.

Появившаяся на пороге палаты Мелек в форме цвета лаймового пирога заканчивает за нее:

Страсть перешла в тоску,

Вёсны и лета – в зиму.

Так и ты остынешь,

Навек меня покинешь.

– А! – говорит медбрат, выходя из палаты. – Вот и ваша благодетельница.

– Благодетельница?

Мелек садится на стул рядом с койкой. Фериде осознает, что впервые видит ее собственными глазами. Мелек та же: озорные брови, сколотый зуб, один глаз чуть больше и зеленее другого. Она говорит:

– Знаешь, я прямо почувствовала… что ты вернулась. Это трудно объяснить. Я увидела, что смерть отступает. Кто-то внутри пытался выплыть на поверхность. И я подумала, что несколько дней тебе должно хватить.

– Но расходы… Я помню, что денег не хватало… Это же тысячи лир в день… Ты не могла себе позволить…

– Ш-ш-ш. – Мелек кладет палец на губы Фериде. – Это мой выбор, Фахри. Такие герои на дороге не валяются. И потом, с кем мне проводить пятиминутки? Хочешь, чтобы я пила кофе в одиночестве?

Возвращение в Красный Замок

С парома мы наблюдали, как межзвездный передатчик на одном из далеких холмов Стамбула отправил к звездам сознание еще одного отважного добровольца – на лазерном луче, навстречу фиаско и неминуемой гибели. Туристы на пароме аплодировали и ликовали. Члены экипажа будто и не замечали происходящего. Они дули на замерзшие руки и равнодушно глядели по сторонам. Они просто хотели тепла, хотели, чтобы наконец наступила весна. Для них время шло своим чередом – и чем быстрее, тем лучше.

Василиса Нежефова. Сатурнианские дневники

– Расскажите еще раз, как вы умерли.

– Какая именно из моих смертей вас интересует?

– Последняя.

В тусклом свете, сочившемся в комнату сквозь потолочное окно, человек, сидевший напротив Ирем, имел усталый и понурый вид. Как, бишь, его зовут? У Ирем вылетело из головы, хотя они встречались только на прошлой неделе.

Раньше в этом помещении была лаборатория. Ржавые отверстия от болтов и светлые кафельные плитки на полу отмечали места, где прежде стояли лабораторные столы с оборудованием.

Сейчас они сидели за небольшим раскладным столиком. На старых офисных креслах. Все в зале казалось временным, переделанным на скорую руку под новые цели. Даже этот человек выглядел так, будто присутствовал на встрече лишь постольку-поскольку, будто его на время сняли с какого-то более важного проекта.

Новая рука Ирем – та, что сейчас раздраженно отбивала по столу какие-то сигналы, – казалась чужой. Ирем никак не могла обжиться в новой оболочке, предоставленной Институтом. Болталась в ней, как в комбинезоне с чужого плеча. Она провела языком по зубам – теперь это ее язык и ее зубы –