Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

В мешке копошился кто-то другой.

Доктор оглядывался на дверь. Там его ждали. Вероятно, внимательно следили за ходом беседы, приложив ухо к металлической обшивке.

Особист.

– Так пусть они договаривают… – сдавленно сказал доктор, перегнувшись через стол. – Пусть расскажут, что у меня не было выбора, что меня заставили!..

В этот раз его взгляд задержался на двери куда дольше.

– И вы не пленник, спешу напомнить. – Доктор утер лоб и вернулся на стул. – Вы пациент.

– То есть я могу уйти?

– После полного выздоровления – как пожелаете!

Это было ложью.

III

Проснулся от скрипа за окном. Сходил поставить турку. Пришлось повозиться с конфоркой, огненное кольцо постоянно норовило затухнуть. Кофе пах плесневелыми сухарями.

Пока закипает – покурить.

Обои сморщились и отошли в нескольких местах, в клетках календаря зияла пустота. Под суровым взглядом колхозницы становилось неуютно.

Когда есть больше нечего, сгодится обойный клей: его надо выварить до студенистой консистенции, добавить ложку уксуса или перца, чтобы глотать было не так противно.

Краска на подоконнике пошла волдырями. Рама поддалась не сразу, распахнулась с грохотом рухнувшего серванта, задребезжало стекло. Во рту загорчила «Герцеговина».

Высотка напротив вытянулась так, что и крыш уже не видно, закрыла собой и горизонт, и краны. Солнце пропало. Он высунулся из окна, чтобы увидеть полоску серой хмари, зажатой между зданиями. Небо будто поднялось выше обычного, специально отодвинулось от напирающего бетона.

Внизу скрипела карусель, резала меланхолией тишину. Дети застыли в странных позах, как если бы играли в «море волнуется раз», но некому было коснуться и оживить эти безмолвные фигуры. Карусель вращалась сама по себе.

Он почти решился окликнуть их, перегнувшись через подоконник, как закружилась голова, и он с размаху врезался лбом в оштукатуренную стену.

Боль помогла проснуться по-настоящему.

***

Сенсорная депривация.

Если один из участков мозга поврежден, другие могут частично взять его функции на себя. И наоборот: если отмирает функция, за которую ответственен этот участок, он занимает себя другими задачами. Мозг не любит простаивать.

Операторов погружают в сенсорную депривацию, чтобы отсечь лишнее и усилить сигнал. Так настраиваются биологические антенны.

Снова информация — обрывочная, непрошеная. Дима сомневался, чего ему хочется больше: избавиться от ее источника или разобраться в нем.

Уколов поубавилось. Вместо них на Диму надевали специальную маску, чтобы он не мог ни видеть, ни слышать – силиконовые затычки в ушах, черный непроницаемый пластик перед глазами – только дышать через изогнутую трубку.

Затем его опускали в бак. Соли в воде хватало ровно настолько, чтобы не давать ему коснуться дна, но и не качать его, как поплавок, на поверхности. Температура раствора тщательно контролировалась и совпадала с температурой его тела.

Какое-то время Дима пытался сосредоточится на стуке своего сердца и бое крови в ушах, но этого было ничтожно мало. Рассудок, не зная, за что зацепиться, соскальзывал куда-то в расширяющееся пространство. Тишина и темнота становились тесными вопреки всем законам логики, мозг, оголодавший по контакту с миром быстрее, чем может изголодаться по кислороду, отчаянно искал новые тропы в самом себе.

Дима зависал в пустоте, в абсолютном ничто, пожирающем любую мысль.

В эфире.

«Ищите голос, который громче других, – инструктировал его доктор перед погружением. – Представьте, что кто-то стоит у них за спинами и шепчет им на ухо. Постарайтесь узнать о нем что-нибудь. Понятно?»

Дима кивал, хотя ничего ему понятно не было. Так искать самого громкого или того, кто шепчет?

В чистом эфире голоса звучали звонкими колокольчиками. Он по-прежнему не различал отдельных слов, зато отлично разграничивал их в пространстве. Чувствовал каждое из сотен направлений, тянущихся во все уголки Гигахруща. Знал, на сколько этажей надо спуститься или подняться, через какие килоблоки пройти, какими лифтами воспользоваться, чтобы найти каждую из ближайших антенн. Услышат ли они его, если он сам заговорит?

Среди этого хора собственные мысли казались неповоротливыми и ненужными. Доктор и его руководство, кем бы они ни были, пытались воспроизвести условия операторских… чтобы что? Найти того, кто отдает девочкам приказы? Получается, они сами не знают…

Дима решил во что бы то ни стало сохранить эту мысль, не дать ей затухнуть. Даже если это единственное, что ему удастся забрать с собой из бака.

Разве операторов сначала не сводят в их ванных с ума, отдавая на растерзание бессознательному, выжигая им мозги до состояния полуживого проводника?

Если подумать, он не так уж далек, он видел червоточины на снимках. Брат говорил, что все это место построено на безумии. Так чего удивляться, если выбрался таким из подвала?

…Время в баке растворяется вместе с телом, Дима и приблизительно не смог бы сказать, когда его вытащили. Пока его обтирали полотенцем, он пытался проложить мысленную черту между тем Гигахрущем, о котором знал всю жизнь, и тем, который увидел сейчас. Реальный мир резко контрастировал с эфиром, и контраст этот был не из приятных.

– Так-с, Дмитрий! Ну что же вы молчите? Заметили что-нибудь?

Дима не заметил.

***

И все же, чью жизнь он проживает в своих видениях? Кого-то из первых новоселов будущей Гигахрущевки? С обычными снами все просто: они кажутся реальными и осязаемыми лишь в моменте, но после пробуждения иллюзия обязательно развеивается.

Вот только не развеивалась, хоть убей. Как и не просыпался вовсе.

Этот сон был другим.

Знакомая картинка: их кухня, мать у плиты разливает по стаканам кипяток; на табурете Серега с папиросой в зубах, голова его запрокинута, чтобы окровавленные комочки ваты не выпали из носа; Алина с линейкой измеряет длину платья – не слишком ли коротко подшила.

Впрочем, и не картинка вовсе. Время на кухне замерло для всех, кроме Димы.

Он обошел их по кругу одного за другим. Касался лбом их плеч и подолгу стоял, беззвучно глотая слезы. Казалось, минула целая вечность с того момента, как он вот так мог почувствовать тепло матери. Сон вобрал в себя все детали, позволяя рассмотреть каждый волосок в щетине брата, вдохнуть запах Алининых волос.

Дима отлично помнил эту смену. Сереге разбили нос на распределителе за место в очереди, и мать едва отговорила Диму идти искать виновников и восстанавливать справедливость. Кипятила чайник, хотя никто ее об этом не просил – горячая вода никому не полезла бы в горло. Полина тянула время: пока чайник грелся, братья остывали. Тогда они впервые заметили, как она налегает на свои успокоительные капли, и никуда не пошли. Нервы близких порой важнее справедливости.