Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

замещали их имплантами. Сложно, трудозатратно… неэффективно. Твари однажды вырвались, чего и следовало ожидать, проект пришлось свернуть. Вот что бывает, когда берешь на себя слишком много.

Маска не позволяла прочесть реакцию доктора по его лицу, но в голосе ощутимо сквозануло возмущение.

– Вздор! Мы не планируем подключать операторов… к этому!

– Лично вы, может, и нет, но как насчет тех, кто стоит над вами? Даже у самого примитивного мозга есть психологическая защита, не позволяющая взять его под контроль телепатией, а процедуры ликвидаторов на тварей не действуют. Не воспринимают они картинки с экрана, как это делают люди. Но ведь этого и не нужно, так? Если ваша модифицированная дрянь работает не хуже. Вы ведь испытывали ее на гражданских с той же целью, но, когда поняли, что те слишком быстро сходят с ума, переключились на кого-то попроще.

– Нет-нет, слизь только замедляет их… – слабо пытался оправдаться доктор. – Утихомиривает, делает менее агрессивными… Все для удобства изучения…

Дима наклонился к нему, и их маски едва не стукнулись лбами.

– Не лгите мне, доктор. Что бы вы ни сказали, у вас не выйдет мне солгать. Поздравляю, вы сами создали меня таким.

V

Окно было разбито, рама скалилась осколками стекла. За спиной шевелились обои, отслаивались от стен, изуродованных шрамами трещин. С потолка сыпалась черная от плесени побелка.

Из упавшего на кровать календаря с нечеловеческим рыком пыталась выбраться колхозница.

Все затянуло белесой поволокой, небо истекло ею и погибло, раздавленное бесконечной стройкой. Дом напротив превратился в бетонный барьер без верха и края: сплошные вентиляционные решетки да короба, лианы кабелей и усики антенн. И ни одного окна.

Он перегнулся через покосившийся подоконник, чтобы осмотреть свою сторону – везде то же самое. Его окно осталось единственным.

Металл терся о металл, надрывалась карусель. Вместе с ней вращались и головы детей, делали полный оборот на тонких шеях. Вокруг валялись тушки мертвых голубей; пожирая их одну за другой, со всех сторон наползал багровый туман.

Запах сырого мяса – это гемоглобин и окислившиеся жиры всех, кого забрал Самосбор.

Кровь капала с пальцев на острое стекло. Он что-то кричал до боли в связках, не слыша себя, бился в конвульсиях, забравшись коленями на подоконник, рискуя свалиться прямо в надвигающийся кошмар. На плите без огня закипала турка, черная слизь переливалась через край…

Диму нашли царапающим стену и с разбитым лбом. Он кого-то постоянно звал осипшим голосом, но никто так и не понял кого.

Успокоить его смог только укол.

Ему наложили семнадцать швов. Ужасное, должно быть, зрелище: врачам буквально пришлось примостить ошметки кожи, свисающей до носа, обратно на лоб. Зато на какое-то время Диму освободили от «купаний» и даже уколы ограничили всего одним за смену.

Доктор опасался сотрясения, но вроде обошлось.

Вибрации становились все четче. Как ткань пропускает воду, Дима пропускал их через себя, в надежде отфильтровать что-нибудь полезное.

Голоса операторов – те же колебания, часть общего эфира. Но попасть в унисон они способны лишь с прошедшими процедуры, и все равно остаются весьма ограничены в возможностях приема и передачи.

Вот только Дима не оператор, он нечто совсем иное. Он видит эфир целиком.

С тварями из подвала оказалось одновременно сложно и легко. С одной стороны, ему удалось коснуться их мозгов, промытых слизью, с другой – их мышление, если это можно так назвать, слишком отличалось от человеческого, чтобы говорить о полноценном контакте.

Так почему бы не попробовать с людьми?

Оставалось лишь научиться пользоваться своим камертоном.

***

Научно-исследовательский институт последствий Самосбора занимал тридцать семь этажей – с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот пятьдесят третий – и насчитывал двести восемьдесят четыре сотрудника, включая техников и лаборантов. Даже персонал упоминал его не иначе, как «НИИ Слизи», настолько прижилось неофициальное название.

Димина палата располагалась в нижнем секторе, по соседству с зараженными, запертыми тварями из подвала, моргом и крематорием.

Слишком просто. Эта информация лежала на самой поверхности эфира, каждый из сотрудников знал, где находится, наизусть помнил систему лестниц, коридоров и лифтов.

Дальше.

В первую половину смены за Димины уколы отвечала Вероника Петровна. На дело свое она смотрела исключительно с позиции практичности, без лишних переживаний, и давно научилась выдерживать грань между необходимым минимумом и трудоголизмом, а потому равным образом ни у кого из руководства не вызывала ни нареканий, ни желания ее похвалить. К доктору она относилась с подобным равнодушием: за двадцать циклов в НИИ бывали у нее начальники как похуже, так и получше.

Во вторую половину смены за шприц чаще всего брался Евгений Авангардович, давно снискавший себе славу человека обстоятельного и увлеченного. И доктора он ценил ровно за те же качества, находил в нем единомышленника и пример для подражания.

К «купаниям» Диму готовили закадычные тезки-товарищи Семен Игоревич и Семен Яковлевич. Втайне они посмеивались над кривой физиономией доктора, но считали несправедливым, что ему не разрешают носить защиту. Риска заразиться слизью, по их мнению, не заслуживал никто.

Заведующий сектором Федор Павлович доктору завидовал, так как сам рассчитывал заполучить проект с Димой. «Будто угробить одно исследование мало», – бормотал он себе в бороду, впрочем, не слишком громко.

Бывший коллега из лаборатории продвинутой органики несколько циклов назад поспорил с доктором, чья модификация слизи первой пройдет все испытания, но проиграл и теперь со смесью стыда и страха ждал, когда ему напомнят о долге, не торопясь при этом напоминать сам.

Елизавета Васильевна из гематологии доктора искренне жалела, зная его непростую судьбу, а руководитель отдела токсикологии Римма Олеговна обижалась, что он не замечает ее намеков, и спрашивала себя, как далеко в этих самых намеках может позволить себе дойти партийная женщина.

Личные ассистенты доктора Роман Исаакович, Ленгерб Трофимович и Светлана Сергеевна считали редкой удачей поработать с таким специалистом.

Генетики расстраивались, когда он стал пропускать их посиделки за картами.

Кто-то считал его слишком замкнутым, кто-то, напротив, высокомерным; кого-то раздражало его вялое рукопожатие, кого-то забавляла его бородка клинышком, кто-то про себя ругал его за привычку обдирать углы столешниц…

Дима видел доктора сотнями пар глаз, картинки наслаивались друг на дружку, собираясь в четкий образ, и лишь отдельные элементы субъективного восприятия размытыми контурами выбивались из общей картины.

Но почему именно он? Почему вся информация, которую удавалось считать с вибраций, сводилась к одному только доктору? Дима долго не понимал.

А потом до него дошло.

***

Дима видел тоннель через стекла противогаза. Сон или явь – не разобрать.

Туда-сюда сновали ученые и бытовцы, катили нагруженные