Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Искушение вызвать дружину, а то и ликвидаторов, читалось на их перекошенных лицах. Рослый санитар забился в угол, не рискуя приблизиться, чтобы ненароком не угодить под металлический протез, которым Вовчик остервенело разрубал воздух на каждом слове.

Мы с Лазаревым даже не пытались его унять. Ученый бывшего ликвидатора откровенно побаивался, а я… я на месте Вовчика вел бы себя точно так же.

Пока Лазарев топтал ковровые дорожки административных этажей, Вовчик исхаживал все медблоки в округе. Он готовился подкупать, запугивать и унижаться, но все это бессмысленно, если искомого попросту нет. То ли бионетовские байки сильно приукрашивались, то ли продукт хваленой барабанной фармацевтики оказался куда дефицитнее чая с тушенкой. Чудо-лекарство, способное побороть саркому, большинство врачей не видело в глаза, а кто-то вообще сомневался в его существовании.

Вовчик мрачнел с каждой неудачей, а Лазарев лишь растерянно пожимал плечами, тысячу раз успев пожалеть, что так рано его обнадежил.

А потом нам рассказали про это место.

Я никогда раньше не видел больниц. В медблоках у нас на этажах могли выписать аспирин или мазь «Звездочку», могли залатать после производственной травмы, принять роды и вырезать аппендикс. Лаборатории первичных анализов располагались там же.

В больницу же попадали самые «тяжелые» из десятков килоблоков. Если, конечно, добирались.

Из ординаторской на шум выскочил доктор. Судя по виду, его только что разбудили, причем спал он явно в халате – пусть и чистый, тот изрядно помялся.

Напор Вовчика доктор выдержал с невозмутимостью, достойной ликвидатора. Широко зевнул, дожидаясь, пока стихнет словесный обстрел, и только тогда с едва различимой хрипотцой сказал:

– Вы же понимаете, что никто не выдает лекарственные препараты кому попало.

– Кому попало и бабы не дают! – огрызнулся Вовчик и сунул доктору в нос бумажку с размашистым почерком. – Ты сюда смотри, эскулап. Диагноз видишь?

Доктор бумажку не взял.

– Это не так работает, – терпеливо объяснял он. – Сначала лечащий врач выписывает направление, затем пациент с этим направлением и историей болезни приходит сюда на повторное обследование. Назначается лечение. И только если хирургическое вмешательство невозможно, а химиотерапия не показывает себя, есть шанс стать на очередь…

– Ты кончай за направлениями прятаться, бюрократ сраный. Знаю я ваши очереди, слишком часто они в крематорий сворачивают. Ты бумажку-то возьми!

Доктор скользнул взглядом по печати и устало вздохнул:

– Еще и килоблок не наш. Вы вообще к другой больнице приписаны. Ваш лечащий…

– Сказал. Нету нашей больницы. Ее Перестройкой еще десять циклов назад раскидало вместе с персоналом, а на месте нее собралась другая, из заброшенных блоков. Тех, где говна и слизи по уши. Даже зачищать не стали, сразу в бетон. С тех пор «осуществление медицинской помощи населению производится на местах», во как!

– Значит, надо как-то решать через наркомат, составить запрос… – произнес доктор неуверенно.

– У меня там человек умирает, а ты меня собрался по всему Хрущу гонять. – Вовчик обессилено свесил голову. Злость его прогорела дотла, осталась только копоть – смахни ее, и увидишь голый нерв. – «Не щадя своей крови и самой жизни»… Ух, бля, ничего больше из присяги не вспомню, только это. Но зато ты меня хоть башкой о стенку лупи, последним выпадет. А ты свою клятву помнишь? Ты вообще давал ее, халат свой напяливая? Или только на хер меня можешь посылать?

Что-то на этих словах поменялось в докторе, вырвалось наружу сквозь скрипнувшую челюсть. Он повел плечами, будто холодная капля попала ему за шиворот, в один миг огрубели черты лица.

– Ах «на хер»? «На хер», говоришь? Пойдем.

Он резко крутанулся и зашагал по коридору. Вовчик уверенно двинулся за ним. Лазарев остался сидеть на лавке перед стойкой регистрации, тихий и незаметный, как коридорная пыль. Я, подумав, поспешил за Вовчиком. Кто-то должен за ним присмотреть.

Мы шли по свежевымытому полу мимо пустых каталок, мимо пожилой санитарки, лезвием выскабливающей черноту из межплиточных швов, мимо красной таблички «НЕ ВХОДИТЬ, ИДЕТ КВАРЦЕВАНИЕ». Шли и напитывались запахами лекарств, стерильных бинтов и марганцовки. Плакаты со стен напоминали, как важно мыть руки и как вреден для желудка крутой кипяток.

Пока поднимались в лифте, Вовчик сказал:

– Если ты мне, гнида, не поможешь, я к вашему главному пойду.

Взгляд доктора царапал колючей проволокой.

– Сначала со мной, а потом куда хочешь иди.

Мы поднялись на шесть этажей. Доктор, протиснувшись в растущую щель, выскочил из кабины прежде, чем двери успели до конца разъехаться. Мы с Вовчиком его почти догнали, когда я сбился с шага, стоило прочесть надпись под потолком. Бурая краска комками запеклась на белой лампе, хвостики букв истекли бугристыми каплями, словно засохшей кровью.

«ОНКОЛОГИЧЕСКОЕ»

От слова веяло безнадежностью, пахло сырым мясом. Будто в сочетании звуков или расстановке слогов зашифровано нечто ужасающе голодное, злая насмешка предопределения и антитеза самой жизни. Подобные ассоциации до этого момента у меня возникали только с одним словом: Самосбор.

Я отстал. Нагнал их, когда доктор открыл перед Вовчиком одну из герм.

– Давай-давай, покажу твое «на хер». – Он обернулся и наморщил лоб, будто припоминая, как я вообще здесь оказался: – Вы… вы ожидайте.

Дверь захлопнулась раньше, чем я успел рассмотреть палату за ней.

Ждать пришлось недолго, Вовчик вышел первым уже через минуту. На нем не было лица.

– Серег, там это…

Он не договорил. Красные воспаленные белки́ метались в глазницах. Если Вовчик сейчас куда-то и смотрел, то только в себя.

Голос доктора, выросшего за его спиной, был холоден, как окружающий нас кафель.

– Каждый цикл у меня здесь десятки неоперабельных, и только половина из них дождется лекарства, за которое тебя тут якобы «на хер» посылают. Не хочешь ждать очереди? Пожалуйста. Вернись сейчас туда и скажи одному из ребят, что займешь его место.

Вовчик молчал. У всякого чуда есть цена, принести спасение одному – значит забрать его у другого. Все мы задумываемся над этим, но до последнего оттягиваем момент, когда это придется высказать вслух. Ведь иначе это уже никакое не чудо.

А может, Вовчик посчитал, что попросту не вправе сейчас ничего говорить. Потому что он вошел в эту дверь всего раз, а бесконечно уставший человек в мятом халате и с нервами из хирургического сплава делает это каждый день.

Мы не стали дожидаться лифтов, спускались по лестнице. Нас никто не провожал.

II

Между жилыми областями нам нередко приходилось ходить «зелеными коридорами». Чаще всего это бесхозные распределители, пустые и относительно безопасные, что пересекают заброшенные – или, как Лазарев любил повторять, «незаселенные» – килоблоки. Лестницы забетонированы, лифты отключены, только прямая дорога