Сказки старых переулков - Алексей Котейко

– Жадина! – она шутливо ткнула его кулачком в рёбра, и оба рассмеялись.

* * *

Июньская ночь утихомирила городские улочки, погасила большинство окон, щедро рассыпала над крышами сны и грёзы. Воробьи давно прекратили свою перебранку, дом на Младопанской дремал, и только из крохотного окошка у самой земли, наполовину утонувшего в подвальной отдушине, на истёртые камни тротуара падала полоса света. Там когда-то была каморка старика-птицелова, а теперь помещалась пекарня – лавка на Ратушной площади, принадлежавшая пекарю, откроется рано утром, и сонные горожане потянутся за горячими булочками и хлебом.

– А ты? Почему ты решил стать художником?

Стефан помолчал, размышляя над ответом.

– Наверное, потому, что только так можно запомнить.

– Что запомнить?

– Всё это, – парень обвёл рукой смутные силуэты домов, расплывчатые пятна света от фонарей, звёздное небо над крышами. – Город меняется. Даже я помню его немного иначе, а представь, что старики знали его совсем-совсем другим. Конечно, можно сделать фотографию, но как по мне – только картина передаёт больше, чем просто сам пейзаж. Что-то, что спрятано внутри него, что остаётся по ту сторону объектива и не попадает на снимок.

Лия ничего не сказала, и Стефан продолжил.

– Представь, – он указал на кирпичную стену, скрывавшую маленькое кладбище и заброшенный костёл, а взгляд девушки последовал за рукой парня. – Осенью огненные листья, красные, рыжие, жёлтые, укрывают там покосившиеся могильные камни и почти стёршиеся буквы на них, последнее воспоминание об именах тех, кто давным-давно ушёл и забыт. Этот маленький костёл однажды уступит дождям, снегам и ветрам, или его просто снесут, как снесли дом напротив, – взгляд Лии снова последовал за рукой Стефана. – А в картинах он сможет жить. Может быть, даже вечно.

Девушка внимательно слушала, склонив голову на бок и задумчиво глядя вдаль, поверх руин разрушенного дома.

– А может, я к тому же хочу нарисовать этот город таким, каким помню его из своего детства, – Стефан тихо рассмеялся. – Знаешь, тогда мы воевали с мальчишками с других улиц. А забраться куда-то далеко, например, на Францеву, Бродову или Майерову, было вообще чем-то немыслимым.

Губы девушки тронула лёгкая улыбка, и вдруг она произнесла:

– Ну, сейчас-то эти огоньки на Майеровой не кажутся такими далекими. Хотя в детстве для меня Младопанская тоже была всё равно, что край земли.

Стефан удивлённо взглянул на нее, и Лия, продолжая улыбаться, пояснила:

– Этот город был и моим. До шести лет, пока мы не уехали отсюда. Знаешь, ты прав – он изменился, не пойму только пока, хорошо это или плохо.

В глазах девушки таяли то ли искорки смеха, то ли отблески летних звёзд. Стефану вдруг почудился аромат сладкого, только что выпеченного коржика, смешавшийся с запахом цветущих лип и горячего кофе, цветов и зелени; почудились тени и пятна солнечного света, причудливо скользящие по мостовой далёкой Майеровой улочки; почудилась маленькая светловолосая девочка, которую он, может быть, даже видел тогда, прежде.

Парень наклонился вперёд и потянулся губами к чуть приоткрытым, выжидающим губам девушки. И то ли искорки смеха, то ли отблески летних звёзд качнулись ему навстречу.

История двадцать третья. «Лежачий камень»

Его прапрадед – длинный, приземистый холм, похожий очертаниями на огромного спящего медведя – хорошо помнил, как пришли первые люди. Сначала они возились на пустошах, там, где неширокий ручей петлял и терялся среди топких болотистых берегов, поросших камышом и осокой. Собирая по крупицам из воды драгоценное олово, поколение за поколением люди поднимались всё выше, и выше, и выше, пока, наконец, не добрались до скалистого уступа, нависавшего над тёмной чистой водой.

И тогда люди принялись за холм. Упорством они не уступали камню, и снова поколение сменяло поколение, а исток ручья превращался в пещеру. Всё глубже, и глубже, и глубже, в изначальную тьму недр уходили коренастые и косматые, пахнущие маленьким огнём, существа. Не тем, большим и могучим пламенем, что дало жизнь камням и до сих пор ворочается в самом сердце матери-земли, и не тем, что иногда срывается с небес и с жадностью пожирает деревья. Люди пахли собственным огнём, они приносили его с собой в рудник, и разжигали у входа, отгоняя диких зверей и ночных духов.

Кто-то из них, коренастых и косматых, вырубил однажды в граните его прадеда. Это был не самый большой из менгиров, что там и сям поднимались над окрестными болотами, но всё же в нём было добрых три человеческих роста, и два взрослых мужчины едва могли обхватить его, взявшись за руки. Самая широкая из четырёх грубо отёсанных граней была развёрнута так, чтобы каждое утро приветствовать восходящее солнце. Противоположная ей была самой узкой, она каждый вечер провожала умирающее светило в царство теней, и перед ней же время от времени вспыхивали в сумерках погребальные костры.

Его дед хорошо помнил тот день, когда был расколот менгир. Другие люди, высокие и светловолосые, чьи тела покрывали причудливые узоры из синей вайды, пришли однажды из края, где рождается солнце – и так началась война. Коренастые и косматые были упорны, но как вечный гранит когда-то отступил под их ударами, так и сами они откатывались всё дальше, и дальше, и дальше, оставляя пядь за пядью свою землю пришельцам. В конце концов тем, первым, пришлось уйти вглубь болот, на крохотные островки, пути к которым надёжно скрывали бездонные топи – а светловолосые стали рушить поставленные предшественниками менгиры, утверждая свою власть над завоёванными землями.

Прадед упал в ноябре, когда по низкому серому небу над болотами тянулись стаи возвращавшихся с севера диких уток. Светловолосые люди в тот день были хмурыми и раздражёнными: болотные жители совершили очередной набег, и один из вождей захватчиков погиб в схватке. Упавший менгир раскололся на три неравных части, две из которых люди оставили там же, прорастать мхом на покатом склоне холма, но верхушку – самую маленькую и самую легкую – они облепили, словно муравьи, и унесли с собой.

Тащить гранитный обломок было тяжело, но светловолосые не оставили своей затеи. Несколько дней ушло у них на то, чтобы преодолеть путь через топи, и тогда перед камнем открылась совсем другая земля, с лесистыми холмами и долинами, покрытыми мягкой травой. Недалеко от границы с болотным краем, на высоком, расчищенном от деревьев холме, уже был насыпан курган. Верхушку расколотого менгира подняли на курган и установили у его южного края, а трое светловолосых принялись за новую работу. Они царапали, и царапали, и царапали гранит, и