Сказки старых переулков - Алексей Котейко

прилавка небольшую коробочку и уложил в неё покупку. – Признаться, уже и не помню, как долго у меня это пенсне, но сами видите-с – превосходная работа, неподвластна годам! С вас гривенник, как и уговорено.

Трактирщик расплатился не торгуясь и даже подумал про себя, уж не продешевил ли хозяин аптеки, назвав впопыхах чересчур низкую цену – просто потому, видимо, что забыл о качественном товаре, затесавшемся среди прочей рухляди.

Спустя несколько лет город всё же выплеснулся за кольцо прежних стен, которые снесли ради прокладки широких, на заграничный манер, бульваров. В сторону столицы потянулись новые улицы – «першпективы»; на косогоре прежней Ямской слободы вместо кривых проходов и стиснутых заборами лесенок появились ровные, мощёные камнем переулки. Выпасы отступили далеко за новую границу кварталов, туда, где ещё во времена стоявшего на месте города острога была таможенная застава. На смену прежним избам и конюшням ямщиков пришли элегантные дома, в квартирах которых было даже чудо из чудес – новомодные плитки, работавшие на газу.

В отличие от многих соседей, Остап не продал ни трактира, ни участка земли под ним, который достался ему по наследству от отца и деда. Вместо этого он на свои накопления приобрел ещё один участок и открыл второй трактир на окраине, рядом с только что построенной станцией почтовых дилижансов. Будто предвидел, что минует всего каких-то тридцать лет, и там же появится городской вокзал, и железные кони окончательно вытеснят из почтовой и грузовой службы коней живых. Затем старую свою «Подкову» предложил в качестве вступительного взноса одному из строительных товариществ, возводивших кварталы на только что проложенных улицах. Капитал Остапа вырос в разы, вскоре он обзавёлся собственным рестораном в престижном месте на бульваре, и уже не стоял на кухне, как прежде, а только распоряжался выписанными из-за границы поварами, да с улыбкой и поклонами встречал самых почётных гостей.

Но не было больше прикормленных беспородных псов, верно охранявших добротное, на века когда-то строившееся, здание ямского трактира. Не было беспризорников, получавших из рук повара пирожки и плюшки, и любивших безмерно человека, который один из немногих во всём городе с добротой относился к уличным мальчишкам. Не стало и самих пирожков, каш, плюшек, квасов – в модной ресторации теперь подавали блюда на чужеземный манер, а ямщиков, почтарей и фельдъегерей сменила утончённая публика с бульвара, которую Остап хоть и встречал с широкой улыбкой и поклонами, но не знал по именам, как прежних своих гостей. Да и сам бывший трактирщик изменился: чем лучше шли у него дела, тем прижимистей и склочней он становился, гонял почём зря поварят, то и дело задавал трёпку официантам, и всякий раз часами пересчитывал выручку, выискивая, не украли ли у него работники хоть одну копейку. Жил он теперь в роскошных апартаментах в самом центре города, обставленных дорогой мебелью и разными антикварными безделушками, но совершенно один, не принимая у себя никогда никаких гостей и совершенно прекратив знаться с родственниками. Прежняя мечта о доме, женитьбе, детишках растаяла и забылась, словно предрассветный туман над рекой.

Коротким был взлёт Остапа, и таким же коротким оказалось падение. Обедавший в ресторации глава городской думы поперхнулся, покраснел, начал задыхаться, забился в судорогах – да и отдал Богу душу. Вызванный на место происшествия врач установил причину смерти: отравление цианидом. Суд принял во внимание, что за полгода до случившегося именно убиенный принял все меры, чтобы не позволить ресторатору купить участок под ещё одно заведение, на набережной – землю ту глава, как выяснилось позже, прочил своему племяннику. Следователи пришли к выводу, что имелись и мотив, и возможность убийства. Несмотря на клятвенные заверения Остапа в собственной невиновности и даже незнании, откуда бы мог в осетрине с хреном оказаться яд, приговор был неумолим: бывшего трактирщика повесили прохладным майским утром во дворе городской тюрьмы, а имущество его конфисковали в пользу казны, пустив с молотка всё, что только могло быть продано.

* * *

– Любопытная вещица, не находишь?

– Mon chéri, это же какой-то хлам! Bon Dieu, ну чем вам не угодила папиросница? Или вот, прелестное пресс-папье, прекрасно подойдёт для вашего кабинета.

– Красное дерево, серебро. Работа Льюиса, мадам. Лондон, середина прошлого века.

Антиквар почтительно выжидал, пока его клиенты определятся с выбором. Женщина – молодая, изящная, высокая, одетая по последней моде в твидовую полосатую бело-синюю юбку, жакет и шляпку, напоминавшую старинные треуголки – мимолётно-рассеянно улыбнулась на реплику хозяина магазина и, отчаявшись переубедить своего спутника, отошла к стеллажу, сплошь заставленному фарфоровыми статуэтками. Мужчина – заметно старше неё, в строгом костюме, гладко выбритый и благоухающий дорогим одеколоном – тем временем задумчиво вертел в руках пенсне с изумрудными стёклами в скромной металлической оправе, к колечку которой была прикреплена выглядевшая совершенно неуместной массивная золотая цепочка с целой коллекцией брелоков.

– Конец прошлого века, мсье. Работа неизвестного мастера, скорее всего, местная.

– Оправа выглядит старше, – сухо заметил покупатель. Антиквар на мгновение смутился, но быстро вернул себе самообладание:

– Совершенно верно. Я говорил о цепочке и брелоках. Оправа идентификации не поддаётся, однако, по ряду признаков – в частности, форма, манера огранки линз, способ крепления накладок – можно предположить начало позапрошлого века.

– Триста лет?

– Не менее, мсье. Есть интересная особенность, взгляните.

Хозяин магазина подал покупателю мощную лупу и, перевернув пенсне, указал пальцем на дужку переносицы с тыльной стороны. Крохотными буковками – без увеличительного стекла они скорее напоминали случайные царапины – там была выполнена надпись: «pr.d.st is f.c.t».

– Латынь?

– Полагаю, крылатое изречение. Возможно, версия цитаты из «Медеи»: «Cui prodest scelus is fecit».

– «Кому выгодно зло, тот и совершил».

– Именно.

Мужчина скептически приподнял вверх правую бровь, и антиквар обозначил в уголках губ понимающую улыбку сообщника:

– Я уже отметил, что идентификации оправа не поддается, поэтому не берусь судить, какой смысл в данном случае вкладывался в гравировку. Возможно, что и никакого – просто автограф изготовителя, шутка любителя эффектных деталей.

– Положительно, любопытная вещица…

– Mon chéri, может быть, мы уже пойдём? Взгляни. Думаю, он будет чудесно смотреться на столике в гостиной, – женщина держала в руках фарфорового бульдога со скучающим взглядом. Мужчина повернулся к хозяину магазина:

– Мы возьмем это. И это, – пенсне легло на прилавок рядом со статуэткой.

Большой дом архитектора на восточном склоне Игнатовой горы, возле «парадного» спуска к реке, хорошо знали в городе. Окружённый ухоженным садом, выстроенный совсем недавно в непривычном для горожан стиле модерн на месте угловатого и приземистого купеческого особняка, он казался лёгким, словно парил над землёй. Большие французские окна на