Сказки старых переулков - Алексей Котейко

первом этаже с фасада открывались в сад, летом даря жильцам приятную прохладу, а с обратной стороны дома выходили на широкую террасу, круто обрывавшуюся к соседним домам далеко внизу. Отсюда открывался прекрасный вид на реку, заливные луга на другом берегу и маленькую деревушку, теснившуюся к стенам старого монастыря – младшего брата обители, расположенной в нескольких кварталах от архитекторской усадьбы, в низовьях.

Виссарион Кириллович, женившийся поздно, души не чаял в молодой супруге. Красавица мечтала о балах – и архитектор давал их каждый месяц, и не отклонял ни одного приглашения, хотя был не охотник до таких развлечений. Жена желала отдыхать на водах за границей – и Виссарион Кириллович оплачивал сезоны в лучших санаториях. Собственная конюшня в дополнение к двум автомобилям, полный штат прислуги, покупки и подарки… Такой образ жизни требовал денег, и потому архитектор брался за любую работу, отчаянно балансируя между желанием создавать в городе нечто красивое, наподобие своей усадьбы – и отсутствием финансов. Визит в антикварную лавку пришёлся аккурат перед той порой, когда его карьера, неспешная, но стабильная, вдруг резко пошла в гору, став по провинциальным меркам просто блестящей. Создав великолепный ансамбль нового вокзала, о котором позже, во время проезда через город, похвально отозвался сам государь-император, Виссарион Кириллович затем разработал прекрасную панораму городских набережных, прежде облагороженных лишь в отдельных местах. Наконец, как-то зимой курьер доставил ему из ратуши официальный пакет: приглашение приняться за проект нового здания городской думы, которое должно было стать лучшим из творений мастера.

Два года на стройке кипела работа, и сам архитектор, не боясь перемазать изящный костюм в извёстке и кирпичной пыли, постоянно контролировал ход проекта, то вскарабкиваясь на леса, то склоняясь над планами в маленькой конторке на краю огороженного под стройку участка, вечно в своем потёртом пенсне с изумрудными стёклами, сосредоточенный, не упускающий ни одной детали. Чем ближе было завершение строительства, тем нервознее и резче становился Виссарион Кириллович – сказывалась огромная ответственность и за сам проект, и за потраченные казённые средства. Наконец, в начале мая новое здание городской думы, причудливый сплав неоготики, классицизма и барокко, распахнуло свои двери – и погубило своего творца.

Стеклянный купол, перекрывавший просторный центральный зал, обрушился на следующее утро после торжественного открытия. По счастью, в ранний час в зале никого не было, но происшествие стало настоящим скандалом для живущего размеренной провинциальной жизнью города. Вину, разумеется, возложили на архитектора и подрядчиков, из столицы со дня на день ожидалась специальная комиссия, которая должна была расследовать действия Виссариона Кирилловича и расход выделенных финансов, а тем временем усадьба архитектора вмиг опустела. Те, кто ещё вчера веселились на балах и беседовали на террасе с видом на реку, теперь чурались гостеприимного дома, словно зачумлённого. Усадьба печально затихла, через распахнутые по случаю майской жары французские окна не было видно ни хозяев, ни слуг, и только в дальнем углу сада, рядом с флигелем садовника, вдовца Архипа, играла его маленькая дочка, высаживая на выделенном ей отцом клочке земли свои любимые фиалки.

Архип же первым и услышал выстрел, поднял тревогу. Виссариона Кирилловича, поседевшего и осунувшегося за последние дни, нашли в угловой комнате второго этажа, служившей кабинетом, у распахнутого окна – словно архитектор перед тем, как спустить курок, в последний раз любовался красотой реки, заливных лугов, деревеньки, монастыря и старых городских кварталов, теснившихся по холмам. На следующий день в живой изгороди под окнами кабинета всё тот же Архип обнаружил запутавшееся в густых ветках пенсне с изумрудными стёклами. Садовник отнёс находку хозяйке, но вдова, которой эта покупка не пришлась по вкусу ещё в лавке антиквара, велела выбросить «стекляшку». Долго вертел Архип пенсне в загрубелых от работы ладонях, но так и не осмелился выкинуть, оставил у себя как память о покойном хозяине.

Выдержав положенный год траура, молодая хозяйка вскоре вновь вышла замуж, продала усадьбу и уехала жить в столицу. Новый владелец, горячий поклонник роз и большой любитель состязаний, сразу же начал перемены в саду, задумав привить в городе моду на сельскохозяйственные выставки, и втайне надеясь блистать на них собственным садом и коллекцией. Заботами умелых рук Архипа усадьба день ото дня превращалась в великолепный розарий, в помощь мастеру наняли одного за другим четырёх учеников, а все свободные клочки земли отвели либо под розы, либо под скульптуры – хозяин без конца выписывал из-за границы античные статуи. Однако те, кто водил знакомство с садовником, отмечали, что, несмотря на чудесный сад, сам Архип словно увядал. Водрузив на нос пенсне с изумрудными стёклами – в последнее время он начал жаловаться на зрение, а через наследство покойного архитектора все предметы виделись садовнику прекрасно и чётко – Архип ворчал на подмастерьев, то и дело пуская в ход розги при любой провинности учеников, и в своём флигеле появлялся теперь лишь чтобы заночевать, оставив дочку на попечении горничных и кухарок.

В начале мая хозяин привёз новые сорта роз и велел непременно отыскать под них место. Прикинув так и эдак, садовник распорядился – и подмастерья принялись за грядку с фиалками. Скромные цветочки, любимцы девочки, были вырваны и брошены в тачку, откуда путь им лежал на компостную кучу, а вместо них утвердились высокие пышные кусты редкого полосатого сорта из страны галлов. Архип был тут же, косился на заходившую над городом фиолетовую грозовую тучу, присматривал сквозь пенсне за работой, покрикивал на учеников, чтобы поспешали – и потому не услышал тихих шагов дочки. Не слышал он и того, как остановилась она позади отца, глядя на разорённую грядку и поникшие фиалки в приземистой тачке. Не слышал, как покатились по лицу девочки слезы – но когда обернулся, чтобы взять из груды инструментов секатор и лично подправить высаженные кусты, встретился с дочкой глазами. Встретился и замер, глядя, как та молча разворачивается и уходит в их маленький флигель.

Мальчишки-подмастерья после рассказывали, что садовник вдруг вздрогнул, словно его самого огрели кнутом. Сорвал с носа пенсне, снова надел, снова сорвал и принялся яростно тереть фартуком изумрудные стёкла. Потом водрузил их обратно на переносицу, всмотрелся во флигель – и отшатнулся, будто хотел бежать прочь, и снова сорвал с носа пенсне, с выражением дикого ужаса уставившись на тусклую потёртую металлическую оправу с безжизненными изумрудными стёклами. И вдруг с размаху бросил «стекляшки» о гранитную плитку дорожки, принялся топтать их, стараясь попадать тяжёлыми, подбитыми подковками каблуками – но, сколько ни бил Архип пенсне, сколько ни скакало оно по граниту дорожки, на