Сказки старых переулков - Алексей Котейко

фигуру в коричневом камзоле, с козлиной бородкой на вытянутом, скуластом лице, и в неизменном пенсне с изумрудными стёклами на кончике острого носа. Большую часть времени магистр Игнациус теперь проводил дома, завесив все окошки так, что снаружи было невозможно разобрать, что творится внутри, а из дома наружу не проникало ни лучика света. Вонючий дым из трубы исчез, как и странные, будто приглушённые толщей земли звуки. Даже пожилая супружеская пара, неизменные слуги баварца, случалось, целыми днями не видели хозяина, согласно его распоряжениям оставляя готовые завтраки, обеды и ужины на столике в сенях.

Так продолжалось год или два, до памятной грозы, налетевшей на город в середине мая. Природа разбушевалась над речным берегом, ближайшие к воде дома подтопило разливом, а иные и вовсе обрушились, подмытые быстро поднимавшейся водой. На холмах с крыш срывало черепицу и дранку, словно сумасшедшие звонили колокола во всех окрестных церквях, бесились лошади извозчиков в конюшнях, выли собаки, спрятавшись в будки, а коты, говорят, целую неделю после миновавшей грозы отказывались вылезать из-за печек. Горожанам тоже досталось изрядно – кого придавило упавшим деревом, кто утоп в половодье, а несколько домов и вовсе подожгло ударами молний. Сгорело и подворье: как позже установила следственная комиссия, молния попала в тополь рядом с домом, с дерева перекинулась на кровлю и, видимо, какая-то искра оказалась на чердаке, моментально запалив веками сушившуюся древесину. Магистр Игнациус, к тому времени – как посчитали чиновники из ратуши – спавший, сгорел вместе с домом, не почуяв вовремя запах дыма.

Правда, у старого слуги было на этот счет своё мнение. С его слов выходило, что дом вспыхнул сам по себе, разом и со всех концов, а молния ударила в тополь уже после, когда огонь разбушевался вовсю. Однако чиновники из ратуши только отмахнулись от таких показаний: слишком много было хлопот в пострадавшем от грозы городе, чтобы заниматься расследованием там, где и так всё ясно. Согласно обнаруженному у нотариуса завещанию Игнациуса, всё подворье в случае его кончины оставалось за супругами, и потому их предоставили самим себе – разбирать пепелище и спокойно доживать свой век в маленьком флигеле. От лаборатории магистра мало что уцелело: искорёженные пламенем и упавшими балками металлические конструкции, бывшие когда-то приборами, несколько ящиков с разными химикалиями, извлечённые бывшим слугой из глубокого подпола. Да ещё непонятно каким чудом не тронутое пожаром пенсне с изумрудными стёклами, которое старик обнаружил под обвалившейся стеной той комнаты, что служила хозяину спальней. Скудные находки были вскоре проданы старьёвщику, и город постепенно забыл про магистра Игнациуса.

* * *

В тихом уголке в самом центре города уже не узнать бывшую Ямскую слободу. Пропали дома и конюшни, когда-то смотревшие на заливные луга с высокого бугра. На месте прежних выпасов, подбиравшихся к самым городским стенам, пролегли новые широкие улицы, укрытые тенью каштанов и лип, с красивыми четырёх- и пятиэтажными домами. Там, где прежде от крепостных ворот начиналась неблизкая дорога на столицу, теперь над круто сбегающей с холма улочкой повис изящный ажурный мостик, и только старая церковь, пусть и побелённая наново, всё ещё помнит минувшие времена. Помнит она и трактир «Подкову», где завсегдатаями были почтари, ямщики и служилые из фельдъегерского корпуса, когда случалось им сопровождать по этапу какого-нибудь опасного из ссыльных каторжан.

Заведение держал и на кухне его царил дородный Остап, человек по натуре вспыльчивый, как порох, но вместе с тем добряк, когда речь заходила о детях или зверях. Городская босота всегда знала, что у Остапа можно разжиться то плюшкой, то пирожком, а то и миской супа. Пока половые в других заведениях гоняли беспризорников, не без основания полагая, что те ищут возможности что-нибудь стащить, в «Подкове» можно было забыть на столе кошелёк, вернуться через сутки – и обнаружить пропажу ровно на том же самом месте, не опустевшей ни на копейку. Не случалось никогда у Остапа и драк: по двору вечно шастала целая стая прикормленных трактирщиком здоровенных псов, способных умерить пыл даже самого рьяного бузотёра.

«Подкова» на ногах стояла твёрдо, но отнюдь не процветала. Растущему городу было всё теснее в старых стенах, да и граница, когда-то проходившая в опасной близости от бывшей крепости, давным-давно отодвинулась от города на сотни и сотни километров. В городской ратуше год за годом обсуждались планы «генерального строительства», чертились схемы новых улиц, анфилады зданий, и дело стопорилось лишь на деньгах – которые, как водится, пытались получить от самих же горожан дополнительными поборами и налогами. Платил их и Остап, просиживая вечера при свечах над бухгалтерскими книгами, сводя дебет с кредитом и пытаясь отложить каждую заработанную копеечку впрок: грезился нестарому ещё трактирщику добротный дом, супруга и ватага ребятишек. Месяцы и годы над колонками цифр и у кухонной печи давали себя знать, постепенно зрение у Остапа стало уже не то, что раньше – и однажды, когда полученное от сестры письмо рассыпалось в мелкий нечитаемый бисер буковок, он всё же решил купить очки.

Аптек в то время в городе было три. Трактирщик заглянул в одну, в другую, ужаснулся ценам в витринах с разной оптикой, и отправился в третью. Выслушав клиента, который со вздохами и ахами только что изучал новенькие оправы и линзы, аптекарь подобострастно улыбнулся и спросил:

– Не желаете-с взглянуть на второсортный товар?

После чего выставил перед Остапом объёмистый ящик, наполненный доверху разномастными очками, пенсне, лорнетами и моноклями, явно побывавшими – некоторые так и неоднократно – в употреблении.

– Старьёвщики доставляют. Зато не дороже гривенника! На особо поношенные экземпляры – скидки-с!

Большая часть «второсортного товара» представляла собой откровенный хлам: пустые погнутые оправы, треснувшие или давно вывалившиеся стёкла, отломанные дужки. Трактирщик копался в ящике, выбирая более-менее целые экземпляры и примеривая их на себя, но на крупном мясистом носу мало, что могло зацепиться прочно, а из того, что могло – ни одни очки не подошли своими линзами. Наконец, почти на самом дне в руки Остапу попалось потёртое пенсне с простой металлической оправой и изумрудно-зелёными стёклами. Колечко для цепочки пустовало, зато кожаные накладки под переносицу, потемневшие и лоснящиеся от времени и частой носки, были на месте. Трактирщик примерил находку и, посмотрев на письмо сестры, взятое с собой «для пробы», с удивлением обнаружил, что теперь легко разбирает её мелкий почерк. Даже две или три мелких помарки на конце букв, оставленные растёкшимися чернилами и сразу же аккуратно удалённые промокательной бумагой, стали прекрасно видны.

– Беру эти.

– Прекрасный выбор! – аптекарь достал из-под