Сказки старых переулков - Алексей Котейко

было куда меньше – ведь он был коротеньким, не больше пяди, и толщиной едва ли превосходил лезвие королевского меча, когда-то подвешенного над каменной плитой. Люди слишком дорожили изображением на лицевой стороне, и потому вырезали пластину сзади, у самого края. Когда машинки затихли, отца увезли обратно – в большой и торжественный зал, где под стеклянными крышками на помостах были разложены самые разные предметы – а его поместили в стальной короб, обшитый изнутри чем-то мягким.

Короб везли, перекладывали, куда-то несли, и, наконец, оставили в покое. Он ждал, что его вот-вот откроют, и пытался угадать, что это будет. Такой же зал, как тот, где на постаменте дремал отец? Луг у букового леса и силуэт склонённого над ручьём деда? Болота, где когда-то стоял его прадед, и где прапрадед, как он слышал, до сих пор возвышается над пустошами, похожий очертаниями на огромного спящего медведя? Или это будет совсем-совсем другое место, не похожее на те леса, и холмы, и небо, которые видели бывшие до него?

Короб задрожал и завибрировал. Где-то далеко внизу что-то ревело и гудело, и он знал, что так может реветь и гудеть только голодный разгулявшийся огонь. Гул и рёв нарастали, короб рванулся вверх, повинуясь яростной, захлестывающей всё вокруг силе. Он понял, что земля, давшая жизнь всем камням, вдруг стала удаляться, убегать от этого голодного пламени – и внезапно всё стихло. Пламя разом угасло, а сам он почувствовал себя совершенно невесомым и понял, что уже не лежит, а парит вместе со своим стальным коробом.

– «Король Джефри» вышел на околоземную орбиту. Все системы работают в штатном режиме.

По залу Центра управления полётами прокатился общий вздох облегчения. Люди разом заговорили, послышались смех, радостные крики. Миниатюрная девушка со стянутыми в тугой хвост непослушными светлыми кудряшками повернулась к стоящему сбоку от неё рослому седому мужчине, который с благосклонной улыбкой победителя наблюдал за поздравляющими друг друга коллегами.

– И всё-таки я считаю, что было глупостью портить музейный экспонат.

Мужчина покосился в её сторону, улыбка превратилась в ухмылку.

– Это всего лишь старый булыжник.

– Это Королевский камень!

– Ой, да брось! Мы даже не знаем, существовал ли вообще этот самый Джефри. Но притворяемся, будто вот именно на этой каменюке он и восседал.

– Зато точно знаем, что кто-то когда-то не поленился протащить гранитную глыбу весом почти в тонну за тысячи миль от ближайшего месторождения подобного гранита, и ещё вырезать на ней изображение.

– Ну а мы, если повезёт, доставим кусочек этой глыбы к границам Солнечной системы. Или даже за них. Представь, вдруг там всё-таки кто-то есть, и Королевский камень попадет к такой инопланетной цивилизации?

Девушка фыркнула.

– Не слишком же лестное впечатление они о нас получат. Если так посмотреть – разве разумной расе придёт в голову запустить в космос кусок гранита?

История двадцать четвёртая. «Пенсне с изумрудными стёклами»

Если спуститься в низовья, к реке, где когда-то лепились один к одному на косогорах домишки Мокрой слободы, то в одном из тамошних сонных переулков можно отыскать старый двухэтажный дом. Фасадом он растянулся вдоль улицы, а тыльной стороной и боковой пристройкой выходит на застроенный сарайчиками и заваленный разной рухлядью дворик, отделённый от соседского сада добротным, но невысоким забором. Над забором, чуть не придавливая его к земле, склоняется половина разваленного молнией кряжистого тополя – всё, что осталось в прежней слободе от Ляшского подворья, где жил когда-то колдун.

Правда, сам себя этот человек именовал магистром Игнациусом, мастером механики, алхимии и точных наук, но горожанам было не до тонких материй. С них хватало и того, что чужеземец – бывший, вопреки устоявшимся за подворьем прозвищем, не ляхом, а чистокровным баварцем – поселился в «недобром» доме. Потемневший от времени дубовый сруб с мелкими подслеповатыми окошками-бойницами, как говорили, доводился ровесником и острогу, который к моменту появления в городе магистра Игнациуса уже лет пятьдесят как был разобран из-за крайней ветхости, и древнему монастырю, маленькая колокольня которого дремала на солнышке по соседству с переулком. Охотников поселиться на пустовавшем подворье долго не находилось: сказывали, что, несмотря на близость святой обители, каждую последнюю пятницу месяца здесь справляют свой шабаш черти и ведьмы. Что на Ивана Купалу под большим тополем восседает сам Водяной из реки. Что стоило только кому-то войти в дом, как по закоулкам избы начинали шуршать то ли злыдни, то ли шишиги, а то ли и ещё кто похуже.

Либо иноземец сам знался с бесами, либо местная нечисть была ему нипочём, но весной, когда на тополе появились первые листочки – серебристо-зелёные сверху и пушисто-белые снизу – магистр Игнациус приобрёл в городской ратуше права на подворье, и вскоре в старом доме обосновался новый жилец. В главное здание подводу за подводой целую неделю возили разномастные тюки и коробки, а в приземистом флигеле, медленно враставшем в землю в углу сада, поселилась супружеская пара, которая должна была присматривать за хозяйством. Вездесущим кумушкам понадобилось совсем немного времени, чтобы прознать о разноцветных огоньках в окошках дома и странных звуках, доносившихся то ли из него, то ли из подвалов под ним. А уж вонючий дым, порой начинавший валить из трубы, на собственных носах прочувствовали все в слободе.

Старое подворье обрастало новыми слухами и сплетнями, но магистра Игнациуса такое положение дел волновало мало. В иных краях можно было бы опасаться, что научные штудии в один прекрасный день прервёт неожиданный визит фанатичных церковников или городской стражи. Но здесь, как он прекрасно знал по опыту, боязнь перед новым и неизвестным уживалась в обывателях с поразительной практичностью, и отношение к людям его профессии определялось простой формулой: ежели от ведуна может быть прок, то пущай живёт, токмо чтоб не вредительствовал. В свою очередь мастер механики и алхимии в тех случаях, когда ему доводилось бывать в городе, только что не лучился вежливостью и обходительностью. Быстро выучив язык – хотя до конца жизни так и не избавившись от лёгкого акцента – он постепенно расположил к себе горожан, а ближайшие соседи даже стали испытывать нечто вроде гордости: ведь не где-нибудь, а именно у них в слободе поселился такой учёный человек!

Впрочем, при всём при том магистр никогда не принимал у себя гостей, предпочитая беседовать с нечастыми визитёрами прямо на крыльце или в сенях. Минуло лет пятнадцать или двадцать после того, как он поселился на старом подворье – и горожане стали всё реже встречать на улицах знакомую сухощавую