Сказки старых переулков - Алексей Котейко

вещице не появлялось ни царапины. Садовник заозирался, словно затравленный зверь, потом подскочил к помещённой в пробеле живой изгороди небольшой мраморной статуе, изображавшей пляшущего фавна – и, налегая на неё плечом, столкнул с постамента на дорожку. Фавн рухнул на плитку, голова статуи откололась и покатилась в сторону, на только что посаженные кусты роз, а попавшее между мрамором и гранитом пенсне с изумрудными стёклами, наконец, раскололось с громким хлопком. Словно не замечая учинённого разрушения, Архип с трудом сдвинул разбитую статую и извлёк из-под нее погнутую, искорёженную, внезапно поржавевшую так, что чуть не рассыпалась на части, оправу. Но сколько ни шарил вокруг, не нашёл и кусочка изумрудных стёкол – те исчезли без следа.

Долго тем вечером Архип выслушивал нотации от разъярённого хозяина за погубленные дорогие кусты и разбитую скульптуру. Гроза, собравшаяся было над городом, просыпалась мелким тёплым грибным дождиком и ушла, растаяла за рекой. Уцелевшие розы ученики по распоряжению мастера пересадили в кадки и выставили на террасе, но ещё глубоко за полночь на грядке у флигеля садовника светилась пара керосиновых ламп, и в их тёплых пятнах света двигались две тени – большая, мужчины, и маленькая, девочки, высаживавших на прежнее место фиалки.

Утро следующего дня выдалось свежим, на чистый, умытый дождиком небосклон выкатилось весёлое майское солнышко. На крохотном пятачке дорожки, делавшей поворот у самого порога садовничьего флигеля, дети прислуги играли в камушки. Архип, стоявший тут же в дверях и обдумывавший план новой теплицы, мельком взглянул на детскую забаву – и вдруг почувствовал, как сердце ёкнуло, пропустив удар, а дыхание перехватило, будто от захлестнувшей волны. В руках его дочки на мгновенье недобро блеснуло знакомым, изумрудным… Но тут солнце, взбиравшееся все выше, бросило ещё один луч на дорожку, и осветило всего лишь осколок старой зелёной бутылки, упавший между цветных камушков.

История двадцать пятая. «Внутри холодных стен»

– Конец девятнадцатого века, шесть квартир, по две на этаже. После революции «уплотнён»: первый этаж перестроили, убрали дверь чёрного хода, вторые санузлы и подсобные помещения, на их месте в каждом крыле устроили по дополнительной квартире, с отдельными входами со двора.

– Объект культурного наследия?

Секретарша быстро перелистала пачку листов с распечатками, сканами и ксерокопиями, отыскала нужный документ и показала его шефу:

– Признан аварийным, реконструкции не подлежит.

Мужчина, одетый в зелёные мягкие брюки, чёрную водолазку и чёрную же ветровку, с сомнением скривил губы и покосился на табличку, привинченную к выкрошившейся от времени кирпичной стене прямо у входа в подъезд. Секретарша, перехватив его взгляд, тут же пояснила:

– Это не официально, просто самовольный монтаж – родственники постарались. Ей уже лет пятнадцать. У нас есть контакты наследников, снимем и передадим им, если нужно.

Из подъезда вышел коренастый крепыш с носом, который, похоже, ломали как минимум дважды, и с похожими на вареники многократно ломаными ушами, выдававшими в нём некогда профессионального борца. Охранник коротко кивнул, подтверждая, что в доме нет посторонних. Владелец строительной компании повернулся ко второй девушке, сопровождавшей его – невысокой, худенькой, с пепельно-серыми волосами, небрежно собранными в хвостик.

– После вас, барышня, – приглашающе указал он на распахнутую дверь.

В крохотном холле почти всё пространство занимала лестница, ведущая на верхние этажи. Два столетия тому назад дом был роскошным, с просторными многокомнатными квартирами, электрическим освещением и ватерклозетами, так что архитектор не поскупился и на убранство подъезда, но теперь от той роскоши мало что осталось. Перила, некогда отлитые из чугуна в пышном сплетении листьев, гроздьев и виноградных лоз, большей частью были заменены скучными металлическими прутьями, но вверху и внизу каждого лестничного пролёта каким-то чудом уцелели прежние массивные опоры, увенчанные литыми шишечками. Из-под грубо наложенных многочисленных слоёв штукатурки на стенах местами проглядывали последние кусочки стеклянной мозаики, напоминавшие осколки вдребезги разбитой вазы. Видимо, мозаика тоже была с каким-то растительным мотивом, потому что в уцелевших стекляшках преобладали зелёные и коричневые тона.

– Смотреть всё, как обычно? – деловито поинтересовалась пепельноволосая.

– Как обычно, – шеф носком туфли поддел в мусоре на полу какую-то вещицу. От толчка она перекатилась и замерла в полоске света от невысоко поднявшегося над горизонтом утреннего солнца. Мужчина присмотрелся и в покрытом коркой грязи предмете узнал детскую деревянную свистульку, вырезанную в виде птички. – Кирпич, балки, доски – всё, что в приличном состоянии, пойдёт на продажу, так что мне сюрпризы ни к чему.

Девушка понимающе кивнула и подошла к первой квартире, слева от входа в подъезд. Несколько раз глубоко вдохнула, как будто собираясь нырнуть: с каждым разом пауза между вдохом и выдохом была всё дольше, сам выдох – всё медленнее. Тонкие пальцы легонько коснулись притолоки, пробежали по растрескавшейся краске и проступившему из-под неё местами тёмному от времени дереву, раз или два задержались на слегка выступающих шляпках ржавых гвоздей. Кончиком языка она медленно облизнула верхнюю губу и осталась стоять с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то отдалённому. Уголки губ подрагивали, то опускаясь вниз, то снова поднимаясь в неясной полуулыбке.

Мужчина внимательно наблюдал за девушкой. На его взгляд, в прохладном полумраке много лет уже как нежилого дома не было ничего, кроме запаха пыли и отсыревшей штукатурки, да лёгких ноток гнили, которые долетали из сада – благовоспитанные соседи, едва из дома съехали последние жильцы, превратили сад в персональную свалку. Никаких особенных звуков бизнесмен также не слышал, если не считать регулярно долетавший с соседней улицы приглушённый рокот автомобилей. Однако он прекрасно знал, что улавливаемое худенькой пепельноволосой девушкой не имеет ничего общего с обычным осязанием, обонянием или слухом, и потому терпеливо ждал, и был готов раз за разом платить за эти «консультации».

Девушка открыла глаза и судорожно сглотнула.

– Мужчина и женщина, лет сорок назад. Ох и страшно же он её бил… А с виду такой паинька! Глаза вечно распахнуты, прямо большой удивлённый ребенок. На людях ребенок, дома зверь, – она с отвращением передёрнула плечами. – Жена вечно в кофте ходила, даже летом, всё синяки прятала.

– И чем закончилось? – можно было подумать, что ответ нанимателя не слишком волнует, но суровая складка губ чуть расслабилась, когда он услышал:

– Ничем.

Консультант кивнула куда-то вправо, туда, где узкая улочка начинала постепенно карабкаться вверх по склону холма. – Однажды зимой его сбила машина. Ей, правда, это не помогло, так и осталась несвободной. Всю жизнь будто боялась, что вернётся с того света и снова за неё примется. Взгляд такой… заискивающий. Как бы ненароком кого не обидеть. Дети её