Кьяроскуро - Горан Скробонья

интерес к египтологии в Британии, разместить ее в комфортабельных комнатах в «Гросвеноре» на две недели. За это время ей предстояло пообщаться с руководством музеев, заинтересованных в Канахтском саркофаге и останках, выслушать пожелания и возможные заказы на доставку интересных и ценных археологических находок с Ближнего Востока и Северной Африки, которые она сможет обеспечить благодаря своим связям там.

Француженка хотела узнать больше о Глишиче, о причинах его пребывания в Лондоне и об источнике скопированных страниц, которые она получила от него и его соратников. Неохотно отвечая на вопросы спутницы, писатель понял, насколько заржавел его французский. Хотя это неудивительно, ведь в Сербии не с кем было поговорить на этом языке, а запас слов он пополнял только благодаря переводу. Но через несколько минут музыкальность родного языка Жанны и ее редкие благонамеренные исправления позволили писателю расслабиться и перестать думать о грамматике, синтаксисе, глагольных формах. Вскоре исправления стали реже, а затем и вовсе исчезли, и Глишич с Жанной уже беседовали ровно и живо, как два человека, которые естественно понимают друг друга на уровне более глубоком, чем лингвистический.

Теперь Глишичу предстояло оценить, сколько можно рассказать этой женщине об обстоятельствах, которые привели его к ней. Он все взвесил и был вынужден признать, что нужно рассказать как можно больше. Ведь они с Ридом и Чедомилем обратились к ней за помощью, и она согласилась ее оказать, поэтому заслуживает знать достаточно, чтобы, учитывая все опасности, о которых они не сказали ни слова, могла передумать.

– Итак, друг мой, – сказала Жанна, когда они медленно шли по мощеной дорожке через Грин-парк, обходя комплекс Букингемского дворца по пути к Дувр-стрит и «Браунсу», – не могли бы вы рассказать мне, откуда у вас эти записи и почему они так важны для вас?

Глишич вздохнул, осмотрелся и остановился. Неподалеку от них стояла свободная скамейка, на первый взгляд достаточно сухая, чтобы на нее можно было сесть, не опасаясь испортить пальто.

– Давайте присядем, и я расскажу вам все, что смогу.

Француженка с любопытством окинула его взглядом, но промолчала и позволила подвести себя к скамейке. Когда они сели, Глишич повернулся и посмотрел спутнице в глаза.

– Жанна, вы когда-нибудь слышали о флорентийском дублете?

По выражению ее лица он понял, что с тем же успехом мог бы спросить, знает ли она, что небо голубое или вода мокрая.

– Конечно, господин Глишич! Любой, кто работает в моей сфере, слышал об этих легендарных блокнотах. Но мало кто верит, что они действительно существуют. Почему вы спрашиваете меня об этом?

– О, уверяю вас, они существуют, еще как существуют! И не только они, но и разные люди с сомнительными мотивами, готовые на все, лишь бы их заполучить.

Глаза Жанны расширились, но не от страха, а от волнения.

– Вы должны знать… это же святой Грааль для коллекционеров письменных памятников эпохи Возрождения! Но какое отношение он имеет к рисункам, которые, судя по всему, содержат какой-то код? Я не думаю…

Писатель на мгновение огляделся и, увидев, что поблизости нет прохожих, вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку Леонардо.

– У вас… – Жанна молча уставилась на перевязанную старую тетрадь, которую Глишич держал, потянула к ней руку, но остановилась и посмотрела на писателя с благоговением.

– Приятно осознавать, что есть что-то, что может лишить речи даже вас, мадам Дьёлафуа, – улыбнулся Глишич.

– Я… можно? – В ее взгляде читалась мольба.

Все еще улыбаясь, он протянул записную книжку. Жанна осторожно взяла ее, словно боялась, что драгоценный предмет превратится в пыль от прикосновения.

– Это половина дублета Леонардо. – Глишич осторожно развязал ленту и перелистнул обложку. – Вы заметите, что в нем есть страница, копию которой мы вам дали.

Жанна оторвала взгляд от эскизов и заметок Леонардо, написанных справа налево.

– Это оригинал, не так ли?

Глишич кивнул.

– А половина Микеланджело?

Он вздохнул и заговорил.

Глишич рассказал Жанне достаточно, чтобы обрисовать общую картину. Он не видел смысла скрывать, как записная книжка Леонардо попала в руки сербского короля и как оказалась во внутреннем кармане пальто Глишича. Рассказал о событиях в Киото, где до недавнего времени хранился экземпляр Микеланджело, и дал понять, что неизвестные люди не колеблясь убивают ради того, чтобы заполучить ту тетрадь, которую Жанна держала в руках чуть ли не с обожанием, внимательно рассматривая. Глишич упомянул, что сам стал жертвой нескольких нападений, но опустил подробности, посчитав, что обременять француженку ими нет стоит. Опустил и поиски Потрошителя, потому что выяснилось, что это не связано с дублетом. Жанна слушала, не говоря ни слова, поглаживая пальцами древнюю тетрадь, а когда рассказ закончился, закрыла ее, завязала ленточку вокруг обложки и протянула Глишичу.

– Милая Жанна, – он убрал записную книжку в карман, – теперь вы знаете, что обязательство, наложенное на меня как тяжкое бремя, еще и чрезвычайно опасно, и я прекрасно пойму, если вы передумаете и решите, что нам лучше не помогать.

От слов Глишича француженка вздрогнула, закатила глаза и посмотрела на него так, будто он только что сказал что-то возмутительное, почти оскорбительное.

– Господин Глишич, я больше десяти лет подвергаюсь различным опасностям в диких регионах Египта и Персии и за это время видела вещи, о которых страшно даже говорить. Поэтому я хорошо обращаюсь с оружием и получаю удовольствие от его использования. Обычно у меня с собой два M&H Baby Merwin, копия «Смит и Вессон» двадцать второго калибра на семь патронов, достаточно легких, чтобы держать при себе, и достаточно смертоносных, чтобы спасти вашу голову. Вы поражены? Я вижу это в ваших глазах… Что ж, они много раз вытаскивали меня из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Однажды я осталась одна с сундуками, где хранились раскопанные предметы, предназначенные для Лувра, вдали от других участников экспедиции, находившихся по ту сторону Евфрата, как вдруг передо мной появились бедуины, явно жаждущие заполучить ценности, которые мы кропотливо собирали в течение нескольких месяцев. Их было шестеро, вооруженные до зубов. И знаете, что я сделала? Вытащила своих «малышей» и заговорила с бедуинами по-арабски. Я сказала: «Вас слишком мало. У меня четырнадцать пуль, а вас всего шестеро. Приведите еще восемь товарищей, чтобы мы могли быть на равных». Как вы думаете, что они сделали, когда оправились от первоначального шока? Бесследно скрылись. Так что, Глишич, не говорите мне об опасности!

Глишич не знал, что на это сказать. Он проглотил ком в горле и пробормотал:

– Полагаю, вы отправитесь к профессору Леббоку с нашей загадкой.

– Конечно. – Лихорадочный пыл в ее ясных глазах погас.

Жанна всмотрелась в писателя, будто