Делец - Дмитрий Шимохин

— Всенепременно. И отец Философ Орнатский тоже, — добил я окончательно. — Сочтем за великую честь, если вы с супругом почтите нас своим присутствием. Дама вашей доброты и вкуса станет украшением нашего торжества.

— Федор Пантелеич непременно будет извещен! — купчиха расплылась в широкой, самодовольной улыбке, гордо расправляя плечи. — Всенепременно будем-с!

Покинув дом Прянишниковых, я сразу направился к главному попечителю приюта.

Особняк тайной советницы встретил, как и в прошлые разы. Гранитная глыба, а не дом. Степан уже без лишних кривляний, принял мое пальто, и проводил в малую гостиную. Благо я успел заранее снять кобуру и вместе с оружием спрятать в карман.

Анна Францевна восседала в кресле с высокой резной спинкой. Прямая, как проглотивший лом гвардеец. Строгое темное платье, ни единой лишней складки. Тонкие, сухие пальцы перебирали какие-то исписанные листы бумаги. Услышав мои шаги, она подняла голову.

— Вы как раз вовремя, Арсений, — сухо произнесла она, откладывая бумаги. — Я просмотрела рекомендации и подобрала вам пока двух преподавателей. Один из университета — словесность и латынь. Второй — математик из гимназии. Со следующей недели приступаете к занятиям здесь, в моем доме. И не дай бог вы меня разочаруете и покажете им свою натуру. Вы мой личный воспитанник, и спрос с вас будет жесточайший. Документы об этом я тоже в скором времени подам.

Захотелось скривится, но я удержал лицо.

— Землю грызть буду, Анна Францевна, как и обещал, — почтительно склонил я голову. — Оправдаю высокое доверие. Кстати, о словах.

Она подалась вперед, и в её голосе прозвучал немой вопрос.

— Мы должны закрепить ваш образ. Послезавтра в приюте мы устраиваем открытый смотр. Будут журналисты и демонстрация того, как вы возродили заведение из пепла, после случившегося конфуза.

Анна Францевна замерла. Её брови медленно сошлись на переносице.

— Смотр? Открытый? — голос вдовы дрогнул и взлетел, сорвавшись на ледяные ноты. — Вы в своем уме, бесенок⁈ Журналистов⁈ Вы обещали мне триумф, а не балаган на Марсовом поле! Я не допущу, чтобы газетчики вынюхивали грязь!

Костяшки её пальцев побелели.

— Никакого балагана, матушка, — голос зазвучал твердо, пробивая её панику. — И никакой швали. Вы не поняли масштаба. Там будет Влас Дорошевич, золотое перо Петербурга и Антон Чехов, подающий надежды писатель и драматург. Я лично пригласил отца Философа Орнатского. Так же приедет купец Прянишников с супругой.

Опекунша осеклась.

— И в центре всего этого великолепия — вы, — добавил я доверительно, глядя прямо в её глаза. — Как главная спасительница сирот. Дорошевич напишет о вас передовицу. Орнатский благословит ваши труды, о чем тоже напишут. Вы предстанете могущественной покровительницей, способной творить чудеса.

В гостиной повисла долгая, тяжелая тишина. Слышалось лишь мерное тиканье бронзовых каминных часов.

Анна Францевна обдумывала. Страх перед прессой насмерть бился с тщеславием.

— Святая спасительница сирот… — пробормотала она. — Что ж. Пожалуй, в ваших дерзких планах есть определенный размах, Арсений.

Она надменно прищурилась, окончательно возвращая себе статус хозяйки положения.

— Передайте Владимиру Феофилактовичу: послезавтра к полудню мой экипаж будет у ворот. И проследите, — она требовательно стукнула по подлокотнику, — чтобы воспитанники выглядели безукоризненно. Я не потерплю ни пятнышка грязи.

— Будет исполнено в лучшем виде матушка, — я отвесил поклон.

Выбравшись за кованые ворота особняка на Литейном, я с шумом выдохнул. Напряжение отпустило, но погода решила взять свое.

Петербург сошел с ума. Небо буквально прорвало — густой, тяжелый снег повалил сплошной белой стеной. Ветер швырял колючую ледяную крошку прямо в лицо, забираясь под пальто. Ни черта не было видно уже в десяти шагах. Желтые ореолы газовых фонарей едва пробивались сквозь мутную пелену.

Я покрутил головой на перекрестке, пытаясь выцепить взглядом хоть одну пролетку. Куда там. Извозчиков словно корова языком слизала. Наверняка попрятались по трактирам да подворотням, пережидая буран.

Подняв воротник повыше и спрятав руки в карманы, я двинул пешком. Маршрут вывел меня на мост через Фонтанку.

Сквозь пелену метели взгляд выцепил одинокую фигуру. Женщина. В накинутом поверх пальто платке. Она судорожно топталась у самых перил, переминаясь с ноги на ногу, и отчаянно прижимала к груди объемный тряпичный кулек.

Я сделал шаг ближе. Подошва ботинка предательски, с громким треском хрустнула по намерзшему льду.

Женщина дернулась, как от удара хлыстом. Резко обернувшись, мазнула по мне затравленным взглядом. Она вдруг с размаху швырнула свой сверток через чугунные перила вниз.

И в это самое мгновение, прямо в полете, из летящего кулька раздался пронзительный, захлебывающийся плач младенца.

Женщина же, бросилась бежать прочь с моста.

Глава 21

Глава 21

— Сука! Тварь! — взорвался я, несясь к мосту скачками. — Чтоб ты сдохла, мразь!

Подбежав, глянул вниз, в темноту. Там слышался плач, тонкий и захлебывающийся.

Я бросился вдоль ограды к гранитному спуску. Вот он, проем. Широкие каменные ступени, ведущие к воде, превратились в ледяную горку.

Я прыгнул на первую ступеньку и поскользнулся.

Ноги взлетели в воздух. Я рухнул и полетел кубарем вниз.

— Твоюю-жжж! — вырвалось сквозь зубы, когда я собирал все острые углы. С глухим стуком я вылетел вниз, проехав на животе по льду еще пару метров.

Выплюнув снег вперемешку с кровью из прикушенной губы, я вскочил. Ветер тут гулял и пробирал до костей.

Я замер, прислушиваясь.

Где-то впереди, прямо под темным сводом моста, раздался слабый, прерывистый писк

— Подай голос! Ну же! — заорал я, ломанувшись сквозь сугробы вслепую. — Где ты⁈ Держись, мелкий! Не смей затыкаться!

Взгляд выцепил бесформенный темный комок, лежащий на сугробе.

Пять шагов, и я рухнул рядом на колени. Окоченевшие пальцы рванули завязки старого, платка. Тряпье разошлось.

Внутри лежал младенец. Совсем крошечный. Личико сморщенное, размером с мой кулак. Тонкие губы уже начали приобретать синюшный оттенок. Ребенок почти перестал кричать, только судорожно хватал ртом воздух и слабо шевелил ручонками.

Вот же сука. Родную кровь — как мусор, с моста! Да что бы тебя черти в аду драли не вынимая.

Я вскочил, на ходу срывая с себя пальто.

Оставшись в одном пиджаке и легкой рубашке, я мгновенно почувствовал, как мороз впивается в меня. Зубы непроизвольно лязгнули, отбивая дробь.

Плевать.

— Тише, тише, шкет, — хрипло забормотал я, бережно подхватывая легкое тельце. — Всё, всё. Я здесь. Хрен