Делец - Дмитрий Шимохин

Пройдя во двор, я уверенно зашагал к парадному входу Главного здания грандиозной махине с высоченными окнами. Потянул на себя тяжелую створку, шагнул в гулкий каменный вестибюль, но далеко уйти не вышло.

Дорогу тут же перегородил здоровенный мужик с моржовыми усами.

— Куда прешь? — рявкнул он, нависая надо мной горой и загораживая проход. — Присутственное место!

— К отцу Философу мне, — спокойно ответил я. — Назначено.

Он смерил меня подозрительным взглядом, хмыкнул в усы и мотнул подбородком в сторону улицы.

— Сюда неча грязь с улицы таскать. Классы тут. Духовенство и служащие в новом корпусе квартируют. Выйдешь во двор — забирай влево до упора. Там увидишь.

— Благодарю, — хмыкнул я.

Выбравшись обратно на морозный воздух, я двинул в сторону влево. Там действительно алел свежей кладкой новый кирпичный корпус. Выглядело здание добротно, без лишних вензелей и лепнины. Толстые стены, высокие светлые окна. Явно для местного начальства старались, чтобы и тепло, и с комфортом жить.

Дернув на себя массивную дубовую дверь, шагнул внутрь. Здесь пахло совсем иначе. Стены набело выбелены, паркет натерт до зеркального блеска.

Навстречу мне с табурета тут же поднялся молодой служка в подряснике.

— Чего надо? — сухо осведомился он, окидывая меня оценивающим взглядом.

— К отцу Философу. По уговору через отца Пахомыча из Лавры, — отчеканил в ответ, накинув на лицо маску почтительности. — Арсений Тропарев.

Служка пробежался пальцем по строчкам в раскрытом журнале. Удовлетворенно кивнув, махнул рукой в глубину коридора.

— Приемная направо. Ожидай, вызовут.

Стянув кепку, зашагал в нужную сторону. Приемная настоятеля оказалась просторной, комнатой. Никакой роскоши. Голые стены, мерное тиканье маятника в высоких напольных часах да длинные дубовые скамьи для просителей.

Шагнув через порог, намертво прирос к полу.

Взгляд выхватил ожидающих на скамье. Две фигуры в черных рясах.

Первым сидел грузный гигант с копной сальных волос и сизым носом. Батюшка Филарет Фомич. Бывший приютский преподаватель Закона Божьего, которому я так удачно брякнул про нехлопотную должность.

Рядом восседал господин посуше. Массивный серебряный крест тускло блестел на животе. Протоиерей из расстрельной комиссии генерала Зарубина.

Маслянистые глазки Филарета моргнули. Секундное замешательство мгновенно сменилось пониманием. Протоиерей тоже плавно повернул голову, мазнув по мне взглядом.

Узнали. Оба.

На одутловатом лице Филарета начала расползаться торжествующая и злорадная ухмылка.

Сука. Вот он, бумеранг.

Пальцы, до хруста впившиеся в сукно кепки, медленно разжались.

Не знаю, чего они от меня ждали, но сделав покерфейс, я прошел до лавки и сел напротив них, и тупо начал улыбаться.

«Подмигнуть что ли?» — мелькнула в голове пакостная мысль.

Дверь негромко скрипнула. На пороге возник служка, и глянув на меня произнес:

— Молодой человек. Проходите.

Глава 20

Глава 20

Улыбнувшись попам, я поднялся. А вот они наоборот нахмурились. Наверняка будут голову ломать, как такой как я попал на прием к Орнадскому и о чем буду с ним говорить. Накрутят себя.

Кабинет встретил тишиной. Воздух здесь другим, чувствовался запах ладана и еще чего-то. Вдоль стен тянулись шкафы, которые были полностью забиты книгами. В красном углу висела икона в золотом окладе, а под ней теплилась лампада. Никакой роскоши, бархата или пухлых диванов. Все было весьма аскетично, или как сказали бы в двадцать первом веке функционально.

Хозяин кабинета стоял у окна, перебирая какие-то бумаги, но, услышав шаги, обернулся.

Философу Николаевичу Орнатскому было на вид лет двадцать восемь или чуть старше. Высокий лоб с уже наметившимися залысинами, темная, аккуратно остриженная борода. Под глубоко посаженными глазами залегли темные мешки. Но сами глаза смотрели пронзительно, цепко и изучающе. На груди, поверх простой черной рясы, тускло поблескивал серебряный крест.

— Доброго здоровья, ваше благословение, — я остановился чуть поодаль и почтительно склонил голову, как того требовал этикет.

— Бог благословит, — глубоким, звучным баритоном отозвался священник. Таким голосом под сводами храма можно мертвых будить.

Он шагнул навстречу и указал на простой деревянный стул.

— Присаживайся, юноша. Кто таков и с какой нуждой пожаловал?

— Арсений Тропарев я, отец Философ. Из приюта князя Шаховского нынче там помощник по хозяйственной части, — ответил я, глядя ему прямо в глаза и выкладывая на край стола аккуратно свернутые листы.

Густые брови священника чуть дрогнули. Он присел на соседний стул, окинув меня внимательным взглядом.

— Наслышан о вашем заведении, Арсений. Говорят, времена у вас нынче настали тяжелые. Бедствуете. Чем же я могу вам помочь?

— Тяжелые — это слабо сказано, — я выдержал ровный тон, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться на уличный жаргон. — Бывший директор сбежал, прихватив все деньги и другое ценное. Скандал вышел знатный. Мы впроголодь сидели. Но с божьей и людской помощью сейчас лучше стало. Попечительница наша помогает. Да и делом решили заняться, а не ждать чуда. Вот, извольте взглянуть…

Я вынул из папки листы и придвинул к нему.

— Это прожект развития приюта. Дабы при нем были свои мастерские. Что-то еще в планах, что-то уже запустили. Не только словом, но и делом. Хотим, чтобы ребята не с протянутой рукой из ворот выходили, а ремесло знали. И сами могли приют содержать. И после того как выпустяться будет им поддержка от руководства приюта. А не мыкались они…

Орнатский взял бумаги. Его длинные сухие пальцы пробежались по строчкам. Во взгляде священника появилось искреннее, уважительное недоумение.

— Похвальное рвение. Весьма достойное начинание, — произнес он, медленно возвращая листы на стол. — Но если вы так успешно справляетесь с хозяйством своими силами, то зачем пожаловали ко мне?

Я прищурился.

— Нужда вынудила, нынче батюшки у нас нет, — твердо сказал я. — Дети сироты им и так не сладко, да и сам я там вырос. Знаю о чем говорю.

Орнатский нахмурился.

— Учреждение у вас хоть и попечительское, но батюшка быть должен, — медленно, с легким подозрением проговорил он.

Я презрительно скривился.

— Был. Отец Филарет Фомич. Да только как беда пришла, и скандал случился. Пропал он, ни разу и не видели. А пастырь, что детей бросил… разве будет к нему доверие то?

В кабинете повисла тишина.

Орнатский замер. Глаза с узились.

— «Пастырь добрый душу свою полагает за овцы…» —с горечью выдал он цитату из Писания. И тут же устремил на меня испытующий взгляд. — Бросить в нужде детей скверно. Слова твои, Арсений, горячи и правильны. Но на слово