Делец - Дмитрий Шимохин

по линиям носятся, как в жопу ужаленные! — зашептал он, округлив глаза. — Все ряды шерстят. Даже на Толкучке барышников трясут, покоя не дают. Шухер знатный. В городе говорят не лучше.

— Ожидаемо, — кивнул. — Что по местам?

Бяшка гордо выпятил худую грудь и загнул палец.

— Три места, Сеня. Везде носом поводил. Первое — у самой Толкучки. Хозяин там старик Ерофеич, старым тряпьем и солдатскими шинелями торгует. Просит всего три рубля. Но место гнилое, я так скажу. Он пьет по-черному. Да и публика там шастает нищая, на хорошие вещи денег нет.

— Нам такого не надо, — помотал я головой.

— Второе место жирное. В самом центре Суконной линии. Купец Носов сдает стол. Но этот индюк просит двадцать пять целковых! И еще морду воротить будет, что бы ему в ножки кланялись. К тому же там околоточный часто крутится. На виду будем.

— Хм, — задумался я. А еще чего есть?

Бяшка хитро прищурился и загнул третий палец.

— А вот третье — в самую точку. Тоже суконный ряд, но с краю. Хозяин — Кузьма Петров, ситцем да дешевыми тканями торгует. Жадный до одури, за копейку удавится, зато лишнего не спросит. Сдает светлый угол у самого входа и дубовый прилавок. Просит десятку в месяц. Про городового знаешь. Нужно будет еще старшему дворнику рублик. Кузьма купец гильдейский, бумага у него справная. Если ему еще чуть накидывать, он нас в обиду не даст.

Быстро прикинув расклад, одобрительно хмыкнул.

— Берем у Кузьмы, — вынес вердикт. — Завтра к нему сходишь, скажешь нашел того кто снимет, пусть пару дней место придержит.

— Схожу, чего не сходить то, — улыбнулся Бяшка.

— Еще что интересного углядел?

— Да все так же, что и было! — хихикнул Бяшка. — Приказчики спитой чай собирают, сушат да продают! А в обувном ряду старые штиблеты жиром мажут, аж блестят, и за новые выдают. Если покупатель варежку разинет обдерут до нитки и перекрестятся.

Бяшка перевел дух и посерьезнел.

— Но торгаши сейчас тоже трясутся. Пристав накинул за покровительство. Плачут, но несут.

— Молодец.

Получив одобрение, Бяшка довольно кивнул и юркнул в свой угол к буржуйке.

Пацаны, разомлевшие после сытного ужина и горячей каши, расселись по топчанам. Лишь Спица старательно выводил что-то карандашом на листе, а Кот, привалившись к балке за этим наблюдал.

— Ну, не томи, — обратился я к Коту. — Как прогулка?

Кот криво усмехнулся и вытащил из-за пазухи ассигнации.

— Прогулялся, Сеня, еле ноги унес. Городовые злые, как собаки, на каждого встречного кидаются.

Он протянул мне деньги.

— Тут сто двадцать рублей. В четырех тайниках лежало по тридцатке, как и заказывали. Аккуратно все, без хвостов. Никто меня не видел, я проверял.

Сто двадцать целковых — неплохое подспорье, учитывая наши траты.

— А остальные четыре? — спросил я, пересчитывая стопку по десятке.

Кот помрачнел, а Спица подобрался.

— Пусто, Сеня, — сплюнул Кот.

Спица откашлялся и глянув в бумагу принялся читать:

— Значит так, Сеня. В тех тайниках, что были деньги это у нас: мадам Жулькова из шляпного, Исаак Розенберг из оптики, штабс-капитан с Литейного и Штольц-аптекарь. Эти, видать, за шкуру свою трясутся сильнее, чем за мошну. А вот зажали…

Он ткнул пальцем в список.

— Карл Фридрихс с Невского. Часовщик. Жоржа Борман, — продолжил Спица, — тот, что пацанов-разносчиков догола на морозе раздевает. Еще купец-старовер из Гостиного двора, — вставил Кот. — Корнилов который. И самый паскудный, — Спица понизил голос, — Толстяк из Пассажа, ну тот который мальчишек то…— скривился Спица.

Я молча слушал.

— Значит, Фридрихс, Борман, Старовер и Толстяк, — негромко повторил я, и пацаны притихли. — Решили, что урок Амалии не про них! Навестим их. Но позже. Сейчас на улице все утихнет, да с приютом разберемся.

Парни притихли

— А по Толстяку из Пассажа… Тут дело принципа, а не денег. Узнаем где он живет, да встретимся. Поговорим так, чтобы до конца жизни только в туалет ходить мог.

Пацаны согласно загудели.

— Всё, отбой, — я махнул рукой. — Кот, молодец. Деньги пойдут в дело. Завтра тяжелый день, всем спать.

Сон долго не шёл, я ворочался. А перед глазами стоял Пахомыч и его слова. Поворочавшись все же заснул.

Утро вторглось на чердак лязгом чугунной дверцы — Упырь выгребал золу, перед новой топкой. Скинув одеяло, размялся. Рядом с кряхтением поднимались остальные.

Быстро умывшись ледяной водой из ведра, мы потянулись вниз.

На кухне вовсю кипела жизнь. Даша вместе с девчонками сидела за дощатым столом, прихлебывая чай. У раскаленной плиты дымился пузатый котел.

— А мы вас ждали! — усмехнулась она, смахивая выбившуюся прядь со лба. — Налетай, пока горячее.

Застучали ложки по мискам. Яська едва не опрокинул на себя кипяток, за что мгновенно получил подзатыльник от Кота.

Парни доев начали надевать повязки дежурных. Впереди ждал второй день генеральной уборки.

Допив чай, поднялся. Внутри царило спокойствие. Оставалось лишь дождаться врачей и закрыть вопрос с карантином.

Шагнув в коридор, я замер.

Со стороны столовой доносились крики и вопли.

Переглянувшись с Васяном, ускорил шаг. Парни рванули следом.

Распахнув двери, мы ввалились в столовую.

Владимир Феофилактович стоял, побледнев и махал руками, пытаясь перекричать толпу.

Толпа из полусотни пацанов бунтовала.

— Сил нет тухнуть! — надрывался кто-то из старших.

— Сами свои полы мойте! — вторил ему ломкий голос.

— Батрачить не будем! Заперли тут нас, да измываетесь.

— Священника нет, причастия давно не было.

Орава заводилась от собственного крика, распаляя себя всё сильнее.

И тут из самой середины беснующейся толпы, из-за чужих спин, вылетел полный злобы вопль:

— А мы околоточному всё скажем! Скажем, что нет никакой свинки! Всё придумали, чтобы нас запереть, и мы тут сгнили!

Глава 19

Глава 19

Столько сил угрохать, чтобы тащить их. Чтобы не сдохли от голода. Рисковать башкой… А они готовы всё слить? Устали две недели сидеть? Заставили убираться и работать?

Меня накрыло бешенство, а глаза начала заливать кровь.

Втянув воздух, я шагнул вперед.

— А ну, пасти захлопнули, мудачье малолетнее! — рыкнул я, так что ближайшие парни аж вздрогнули.

Из меня рвалось то, что я сдерживал и закапывал как можно глубже в себя.

— Базланите, гниды⁈ Крючкам меня сдать удумали⁈ — продолжал я рычать.