Делец - Дмитрий Шимохин

— Да я вас, бакланов тупорылых на мороз в канаву! Будете там за дохлую корку под портовых дрягилей ложиться! Я тому, кто к околоточному намылился, лично якорь в жопу плашмя забью и проверну три раза! Золоторотцы хреновы! Забылись⁈

Толпа с непониманием, а кто-то и со страхом на меня смотрел. Плевать, меня уже понесло.

— К Бабаю на блины захотели⁈ — оглядывал я толпу диким взглядом, перейдя на ор. — Я вас, шлемазлов штопаных, на ремни порежу! Вы у меня сейчас эти гребанные полы собственными языками вылизывать будете, от угла и до отбоя! А кто хоть раз пискнет кишки через ды́хало вытяну и узлом на шее завяжу! На дно Обводного канала пойдете ракам пузо чесать! Амба вам придет, усекли⁈

Навалилась такая гробовая тишина, что стало слышно, как в печи на кухне трещит полено.

Стоявшие у стены Васян с Упырем вытянулись по струнке. Глаза у парней стали по полтиннику, они даже дышать перестали. Владимир Феофилактович и вовсе побелел, как свежий снег и стоял с открытым ртом. Пенсне соскользнуло с его носа и звякнув о пуговицу жилета, закачалось на шнурке.

Сделав один шаг вперед, я впился в толпу взглядом.

— Ну? — лязгнуло металлом.

Пацаны синхронно втянули головы в плечи. Никто не издал ни звука.

— Кто там к фараонам лыжи навострил? — процедил я, буравя их. — Выходи выкидыш аборта. Покажись. Потолкуем.

Я сделал еще один шаг. Первые ряды инстинктивно подались назад, едва не опрокинув задних.

— Похвалят тебя, думаешь? — прошипел я. — По головке погладят, леденец на палочке дадут пососать?

Никто не ответил.

— Они закроют приют. А вас под жопу выкинут на мороз. Кому сильно повезет — распихают по другим богадельням, параши чистить да задницы под розги подставлять. А остальные пойдут на улицу. И тот же самый околоточный, к которому ты, дурашка, лыжи навострил, потащит тебя через месяц по этапу. Прям за жабры. А если не повезет — сдохнешь под забором от голода. Или замерзнешь насмерть у чужой парадной.

В воцарившейся тишине кто-то судорожно сглотнул.

И тут из самой гущи, из-за чужих плеч, прорезался неуверенный, срывающийся на петуха голос:

— А почему это на каторгу-то⁈ Врешь ты всё! Пугаешь только!

— Вру⁈

Меня снова начало накрывать, да так, что в глазах потемнело.

— А потому что бумаг у тебя нет, кусок ты собачьего дерьма! — рявкнул я. — Паспорта нет! Ты — бродяга! Беспаспортный золоторотец! А таким одно место в империи — Сибирь и кандалы!

Я выдохнул сквозь сжатые зубы, успокаиваясь. Пора было бить по больному.

— Вы нахрен никому в этом городе не упали! Сдохнете — даже дворовый пес не заскулит! Ни родителей, ни роду, ни племени! Вы — мусор под ногами! Когда Мирон с кассой сбежал, всем на вас было глубоко насрать! Жрать нечего было, все как крысы разбежались! А он…

Я резко выбросил руку, едва ткнув пальцем в дрожащего Владимира Феофилактовича. Директор вздрогнул, моргая покрасневшими глазами.

— … он один вас не бросил! Сам с голоду пух, ремень затягивал, свои последние синяги и жирмашники отдавал, чтобы вы тут не передохли! Жена больная, вот-вот от чахотки кровью захлебнется. А он здесь! С вами, ублюдками!

Шагнув вплотную к переднему ряду.

— А вы, сволота неблагодарная, смеете на него голос повышать⁈ Вы вообще берега попутали⁈ Краев не видите, черти⁈

Я обвел их взглядом, и они опускали головы, но вот только это не все. Надо давить до конца, до самого дна их мелких душонок.

— Как уговорено было? Вы девчонкам помогаете! И что я вижу? Девки одни на кухне корячатся, пайку свою отрабатывают, котлы неподъемные ворочают, а вы тут бока належиваете⁈

Толпа дрогнула, начав пятиться.

— Зато голос-то как прорезался! Смелые какие стали, базланите во всю глотку! А как раньше, при Мироне, чуть что розгами. Где ваша смелость была? Языки из жопы не высовывали и сопели в две дырочки! А теперь осмелели, твари⁈

Народ окончательно стушевался. Взгляды заметались по сторонам, торопливо опускаясь к грязным ботинкам. Крыть им было нечем. Голая, неприглядная правда!

И тут из-за спин, из самого дальнего угла, прилетела ядовитая подача.

— А ты чего это барином заделался⁈ Раньше-то как все был! От Жиги под шконку щемился!

Над рядами повисло несколько заискивающих смешков. Кто-то попытался поддержать спасительную шутку.

Губы сами собой поползли в стороны, я оскалился.

— Барином? — прошелестел вкрадчиво, но так, что звук прокатился по всей столовой. — Барином…

Выждав секунду, шагнул прямо в гущу толпы. Пацаны брызнули в стороны, торопливо освобождая проход.

— Особенно я барином был, когда мы ночью муку с затопленной баржи тягали! По уши в ледяной воде ныряли, чтобы вам, гнидам, кишки было чем набить! Что-то других кормильцев я тогда рядом не приметил!

Смешки удавились в зародыше.

— Зато как ложкой махать — так вы первые в очереди! Одни девчата работу тянут! А вам на щелбаны по углам играть интересней! Хоть кто-то из вас, сучата, копейку закинул? Хоть горбушку сухую приволок со словами вот, на прокорм?

Остановившись в центре расступившейся оравы, я помахал головой.

— Шиш вам! Зато я барин, да⁈ Так я на месте ровно не сижу, и мне никто в щи просто так не наливает!

Столовая оцепенела. Ошарашенные пацаны стояли, разинув рты, судорожно переваривая услышанное.

И в этот момент за спиной раздалось тяжелое, слитное движение. Деревянный стук клюки Сивого ритмично отсчитывал шаги по половицам. Доски угрожающе заскрипели под весом тел. Васян, Упырь, Кот, Спица, Шмыга, Бяшка, Грачик и мелкий Яська надвигались. Моя стая.

Они встали рядом.

Я чувствовал поддержку спиной. Как они кивали соглашаясь со мной.

Сбавив обороты, окинул притихшую толпу взглядом.

— Если кому-то наши порядки поперек горла встали — выход вон там. Замков на дверях пока не висит. — Выдержав паузу, ткнул пальцем в вихрастого пацана в первом ряду. — Вот только мы нахрен никому не сдались за этим порогом. Ни ты. Ни ты. Ни я.

Тихо закончил я.

— Если мы сами о себе не почешемся, никто сопли подтирать не станет. Если сами не будем друг друга за шкирку из дерьма тянуть… Сдохнем. Так уж сложилось. Нет у нас семьи. Нас выкинули всех. Так может, пора сделать так, чтобы семья появилась здесь? Да, не самая лучшая. Без графских титулов, но какая есть!

За спиной ободряюще хрустнул костяшками Васян,