Делец - Дмитрий Шимохин

— А вы не верьте, — тут же подхватил я. — Вы приезжайте к нам послезавтра. Сами всё и увидите. У нас смотр будет. Попечительница наша Анна Францевна прибудет, господа из прессы. Сочтем за великую честь вас встретить. Директор и бумаги покажет и расскажет все.

Орнатский замолчал, раздумывая, даже покосился на какую-то бумагу, лежащую на столе.

— Смотр, значит… — он едва заметно, одними уголками губ улыбнулся. — Хорошо. Я приеду. Послезавтра буду у вас. Посмотрим, каков твой приют на деле, Арсений.

Он поднялся и перекрестил меня, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ступай.

— Спаси Господи, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула.

Выйдя из кабинета, я аккуратно притворил за собой дверь.

Парочка в рясах всё так же протирала штанами скамью. Филарет аж подался вперед, он явно ждал, что меня вышвырнут, сопроводив проповедью о смирении. Протоиерей из комиссии тоже вскинул брови в удивлении.

Я остановился напротив них. Медленно, с наслаждением натянул кепку на голову. Посмотрел прямо на Филарета и подмигнул ему, да тихо произнес:

— Каждому воздастся по делам его.

Лицо бывшего приютского батюшки мгновенно пошло багровыми пятнами. Он разинул рот, хватая воздух, но я уже направился к выходу.

Оказавшись во дворе, я не стал сразу торопиться к воротам. Свернув за угол корпуса, остановился.

Мимо, тяжело печатая шаг по утоптанному снегу, прошел пацан моих лет. На нем была добротная казенная шинель, на голове форменная фуражка. В руках он волок тяжелый деревянный ящик с каким-то инструментом.

— Эй, земляк, обожди, — окликнул я его.

Пацан остановился, смерил меня настороженным взглядом.

— Чего тебе? — буркнул он, перехватывая ящик поудобнее.

— Я тут у батюшки вашего был, — примирительно поднял ладони. — Вот и спросить хотел. Как вообще живется то здесь? Строго у вас тут? Батюшка ваш, отец Философ…

Парень чуть расслабил плечи, но взгляд остался серьезным.

— Строго, — кивнул он с гордостью. — Зато по делу. За пустое не секут, а за работу хвалят. Мы тут и ремеслу учимся. Я вот выйду и сразу на завод возьмут может и в мастера, копейка в кармане будет. А батюшка… отец Философ у нас правильный. Он и спросит, так что врать не посмеешь, и слово такое скажет… Не забалуешь с ним.

— Ясно. Добро, — я понимающе кивнул. — Бывай.

Пацан поудобнее перехватил свою ношу и зашагал дальше. Я проводил его взглядом и двинулся на выход. Вот она система, не то что была у нас.

Выйдя за ворота, я огляделся.

На перекрестке, выпятив грудь с медной бляхой и заложив руки за спину, возвышался городовой. Мимо, звеня сбруей и поднимая копытами снежную пыль, рысью прошел казачий разъезд.

Я заприметил вывеску чайной на углу и решил хлебнуть горячего, десяток шагов и я толкнул тяжелую дверь.

Внутри стоял душок, хоть топор вешай. В углу утробно гудел огромный медный самовар. За грубо сколоченными столами сидел рабочий люд, извозчики с красными с мороза лицами, какие-то мелкие приказчики.

Упав на свободный стул у заиндевевшего окна, я бросил на липкий стол пятак.

— Половой! — крикнул я пробегавшему мимо парнишке в грязном белом фартуке. — Чаю хорошего! И чтоб крутой кипяток!

Через минуту передо мной стукнул стакан в тяжелом металлическом подстаканнике и блюдце с двумя кусками колотого сахара. Обхватив горячее стекло, я сделал осторожный глоток. Чай отдавал дымом, но был безумно вкусным.

Я смотрел сквозь проталинку в замерзшем окне на петербургскую улицу и прокручивал в голове что еще надо успеть сделать.

Допив чай, я выбрался на улицу и остановил извозчика.

— На Садовую гони, братец, — бросил я вознице, запрыгивая в пролетку. — К пекарне Прянишникова, что с золотым кренделем.

Ехали недолго.

Спрыгнув на мостовую, я уверенно двинул к крыльцу, игнорируя суету.

Зайдя внутрь я осмотрелся, запах свежего хлеба и сдобы так и бил в нос.

— Эй, дядя! — окликнул я одного продавцов, который стоял с конторкой и пересчитывал лотки. — Управляющего кликни. Дело есть.

Тот смерил меня взглядом.

— А по какому такому делу? Я тут за всё отвечаю.

— По делу приюта, — ровно ответил я.

На его лице проступило понимание.

— Ба-а! Шаховского-то — протянул он, уперев руки в бока. — А мы уж грешным делом думали, померли вы там все или холера вас забрала! Две недели ни слуху, ни духу! Никто за сухарями не приходит! Хозяину докладывал намедни, что пропали сиротки.

— Живы мы. Карантин у нас был, — коротко пояснил я. — Но теперь порядок. По этому поводу и пришел. Хочу лично Федору Пантелеичу и Дарье свет-Ивановне поклониться за доброту их. И приглашение передать от директора нашего. Важное. Подскажешь, где хозяин квартирует?

Приказчик, удовлетворенный объяснением, хмыкнул и потер нос.

— Отчего ж не подсказать хорошему человеку. На Фонтанку ступай. Дом тридцать бис, с чугунными воротами и вензелем. Только Федора Пантелеича сейчас не застанешь, он на бирже хлебной до вечера торгуется. А вот супруга его дома должна быть.

— Добро. Завтра парней за сухарями пришлю, — кивнул я и, развернувшись покинул пекарню. На улице снова свистнул извозчику, который не успел найти нового клиента. — На Фонтанку, тридцать бис.

Купеческий особняк на Фонтанке выглядел основательно, под стать хозяину. Толстые стены, блестящие медные ручки. Дернув кольцо звонка, я дождался лакея. Услышав откуда я и зачем, слуга без лишних вопросов проводил меня в гостиную.

Хозяина, как и предупреждал приказчик, дома не оказалось. Зато, шурша тяжелой тафтой, в комнату выплыла Дарья Прянишникова. Всё такая же дородная.

Увидев меня, купчиха удивленно вскинула брови узнавая.

— Живой! А Феденька уж переживать изволил, что сгинули вы, сказывал перестали за хлебом приходить. Уж сам ехать думал, — протянула она, складывая руки на животе.

— Живы, матушка, вашими молитвами да сухарями, — я отвесил поклон. — Пришел извиниться, что пропали мы. Карантин у нас был. Зато теперь мы заведение свое преобразили кардинально.

Прянишникова поправила кружевной воротник.

— Ишь ты. И к чему мне сии известия?

— К тому, что послезавтра мы устраиваем первый открытый смотр, — я сделал шаг вперед, понижая голос. — Будут газетчики с аппаратами. Ожидаем нашу попечительницу Анну Францевну. А вы с Федором Пантелеичем наши благодетели. Как же нам без вас праздник открывать?

Лицо Прянишниковой преобразилось.

Пухлые пальцы нервно затеребили золотую цепочку на необъятной груди.

— Вот как…