Шеф Хаоса. Книга 2 - Юрий Розин

— Паранойя, — хмыкнул Давид.

— Осторожность, — поправил я. — Разница — в результате.

Он не стал спорить.

Ещё полчаса ушло на детали. Координация, связь, зоны ответственности. Грачёв пообещал обеспечить логистику и прикрытие на территории России — насколько это возможно в условиях, когда государственная машина, несмотря на все старания, в том числе и мои, постепенно трещала по швам.

Я распределил информацию, которую мог дать, — примерные координаты первых штормов, предполагаемую мощность, типы ядер. Не всё. Часть я держал при себе, не потому что не доверял, а потому что некоторые вещи лучше выдавать порционно.

К одиннадцати вечера зал опустел. Пак уходил последним из внешних — задержался у двери, повернулся ко мне. Впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то, похожее на выражение. Не улыбка — скорее признание.

— Хороший ужин, Шеф, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел.

Грачёв задержался. Стоял у барной стойки, застёгивал пальто, медленно, пуговицу за пуговицей. Лиза рядом — ждала.

— Сергей, — сказал он негромко. — Я не буду делать вид, что понимаю всё, что ты сегодня рассказал. Магия, ядра, ритуалы крови — для меня это до сих пор звучит как научная фантастика, даже несмотря на то, что я сам стал магом. Но я видел достаточно за эти полгода, чтобы перестать сомневаться в тебе лично. Правительство сделает всё, что в его силах, чтобы поддержать ваш план. В рамках возможного.

— Спасибо, Сергей Александрович.

Он кивнул. Посмотрел на Лизу. Та подошла, подтянулась на цыпочках, чмокнула отца в щеку. Он улыбнулся, вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Надя собирала тарелки. Звон посуды — мерный, привычный, успокаивающий. Олег складывал стулья, составляя их к стене. Витька стоял у окна, вглядываясь в темноту.

Я сел за ближайший стол. Спина коснулась спинки стула, и тело вдруг напомнило о себе — каждая мышца, каждый сустав, каждый позвонок. Усталость навалилась разом, как бетонная плита.

Сделал всё что мог. Дальше — будет видно.

В голове, как на стоп-кадре, стояла картинка из «Крови и Стали», которую я нарисовал себе настолько живо, насколько только возможно. Финал. Стальнов на коленях, кровь на губах, разбитая броня.

Стравинский над ним — тёмная фигура на фоне бушующего Ока Бури. Человек, который потерял семью и решил, что если мир не может быть таким, каким он хочет — значит, мира не будет вовсе.

Этого не было озвучено, но я знал, что произошло после проигрыша Стальнова. Стравинский использовал ядро Ока Бури, чтобы через резонанс запустить цепную реакцию самоуничтожения маны. Все маги погибли. Все до единого. Мана Земли исчезла. Планета начала умирать.

Я не рассказал об этом гостям. Не сегодня. Может быть — никогда. Потому что если они узнают, что весь мой план, в конечном счёте, сводится к тому, чтобы Око Бури просто не сформировалось — что всё это «выравнивание фона» нужно для того, чтобы один конкретный человек, Стравинский, потерял возможность уничтожить магию Земли — они решат, что я спятил и воюю не за людей, а против одного безумца.

И будут правы. Отчасти.

Но Стравинский — не просто безумец. Он — сильнейший маг в истории, и он искренне ненавидит магию. Всю. Включая свою собственную. Даже если в этой жизни он успел спасти семью, даже если его мотивация изменилась — его принципы не изменятся. Он будет закрывать штормы. Активно, агрессивно, не для того чтобы Око Бури родилось, а потому что каждый существующий шторм для него — это рана на теле мира, в который не должен был прийти Век Крови.

Он будет мне мешать. Это я знал так же твёрдо, как знал рецепт отцовского рагу.

Ладно. Одна проблема за раз.

Часы на стене над барной стойкой показывали без четверти двенадцать.

— Серёж, — Надя подошла, поставила передо мной кружку чая. — Выпей.

— Спасибо.

Чай был горячий, крепкий, с мёдом. Как я любил. Я сделал глоток, закрыл глаза. Тепло разлилось по пищеводу, по рёбрам, по рукам.

Витька сел напротив. Тяжело, со вздохом. Олег — рядом.

— Нормально прошло, — сказал Витька.

— Ушла почти половина, — возразил Олег.

— Осталась другая половина. — Витька пожал плечами. — Могло быть хуже.

— Могло, — согласился я, не открывая глаз.

— Что дальше? — спросил Олег.

— Спать. Завтра будет тяжёлый день.

— Ты так говоришь каждый вечер.

— Потому что каждый следующий день тяжелее предыдущего. Как будто ты не привык.

Олег хмыкнул. Витька допил свою воду, встал, вышел из ресторана, чтобы подняться в квартиру. Олег последовал за ним. Надя домыла последние тарелки, вытерла руки.

— Спокойной ночи, Сереж.

— Спокойной, Надь.

Она ушла.

Я остался один в зале. Свечи догорали. «Полуночники» в вазах закрывали лепестки. Тикали часы. Ровно, размеренно, как метроном.

Я думал о Стравинском. О человеке, которого никогда не видел, но которого знал лучше, чем многих из тех, кто сегодня сидел в этом зале. Я столько читал о нём. О его боли, о его ярости, о его решимости.

Стальнов попытался его остановить. И не смог. Мне предстояло сделать так, чтобы останавливать было нечего.

Часы пробили полночь. Двенадцать ударов — тяжёлых, гулких, отдающихся в пустом зале. Последний удар повис в воздухе и медленно растаял.

Первое декабря.

Я допил чай, поставил кружку на стол, начал подниматься. И замер.

Это пришло не сразу. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое я списал на усталость. Потом — давление в висках, слабое, едва заметное, как перед сменой погоды. Потом — ощущение в груди, там, где ихор течёт по венам вместо крови, ощущение, которое я научился распознавать за эти полгода безошибочно.

Фон маны рос.

Не постепенно. Стремительно. Как температура на сковороде, когда забываешь убавить газ. Ещё секунду назад — ноль. Теперь — ощутимое давление, нарастающее с каждой секундой, наполняющее воздух невидимым электричеством.

Где-то рядом формировался аномальный шторм. Я встал.

Первый день. Фактически, первые минуты. И он приходил сюда — к моему ресторану.

Глава 17

«Первый шторм накрыл побережье Шанхая без предупреждения. Небо треснуло, как фарфоровая чаша, и из разлома хлынул свет — не солнечный, не лунный, а свет иного мира, в котором было рождено всё, чего человечество боялось тысячелетиями. Стальнов стоял на берегу и смотрел, как город, возведённый человеческими руками, исчезает в чреве шторма — поглощённый, впитанный, принятый новым миром как часть собственной плоти. И он понял, что войны не будет. Потому что война предполагает равных. А перед ним стоял не враг. Перед ним стояла стихия».

Я