Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

тобой уже обсуждали, — стараясь замять не самую приятную тему, выпалил Бранкович. — Но почему ты нас упорно называешь партизанами? Кто это такие? Я понимаю, какие смыслы в это слово вкладываешь, но в русском языке нету такого, и в сербском нету, ни в каком славянском…

— Спроси чего полегче! — Он усмехнулся. — Его величество так называл вас, отчего-то.

Стрелец также получил некоторое облегчение от того, что ему не приходилось и дальше говорить на темы, которые так или иначе соприкасаются с ложью, притворством и даже откровенным предательством.

Дверь в полуземлянку приоткрылась. Так, без пардонна, заходить внутрь штабного строения мог только лишь один из верных помощников, ну а по совместительству его и родной брат Кобылича.

— Лука Бранкович вернулся, сделка прошла успешно, — кратко сообщил вошедший.

Глава 17

Петербург.

19 сентября 1726 года.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев стоял, вытянутый как струна. Глаза его лихие смотрели словно бы в никуда, но он умудрялся подмечать всё вокруг и отслеживать реакцию человека, который сидел напротив него и, как казалось Харитону Прокофьевичу, в чём он боялся ошибиться, этот человек был настроен к нему дружелюбно и даже как-то по-отечески.

— Долгое путешествие, — сказал этот человек, сидящий напротив, — достойно того, чтобы быть описано в приключенческой книге

— Несомненно, ваше императорское величество, — отвечал Лаптев.

Приключение, которое только по своему завершению кажется несколько даже забавным и познавательным, а не муками, подошло к концу. Полгода ему понадобилось для того, чтобы добраться до Петербурга. Было бы ещё куда как больше времени затрачено, если бы Лаптеву не пришлось выйти на берег в Амстердаме и уже потом двигаться сухопутным путём, миновав морское путешествие. Датские проливы сейчас забиты.

Но как оказалось, путь из Амстердама до российской столицы, а затем и до самого Петербурга, оказался не такой уж дикой и опасной дорогой, как можно было бы ожидать.

Дороги, хоть и не везде качественно мощеные, были вполне наезжены, а вдоль них то и дело встречались импровизированные поселения — целые палаточные лагеря и временные постоялые дворы. Этот маршрут стал своего рода артерией, по которой устремились европейцы: одни ехали в Россию на заработки, другие искали постоянного места жительства, третьи же просто, уловив выгодную тенденцию, превращали любое удобное место в торговую точку.

Они быстро смекнули, что здесь проходят значительные потоки людей, создавая прекрасные возможности для торговли и заработка, даже если это означало всего лишь установку палатки для продажи мелких товаров или сдачу места для ночлега за скромную плату. Эти придорожные сервисы, пусть и примитивные, значительно облегчали жизнь путешественникам.

Лейтенант Харитон Прокофьевич Лаптев, к слову, был одним из тех редких странников, кто не просто не нуждался в деньгах, но по европейским меркам мог считаться сказочно богатым человеком. Его богатство, однако, делало его мишенью. Если бы не солидное сопровождение в два десятка человек, он наверняка был бы ограблен где-нибудь по дороге, возможно, даже ещё в Голландии. Среди его постоянных спутников было семеро матёрых, до зубов вооружённых казаков, каждый из которых был готов отдать жизнь за своего подопечного. Помимо этого основного эскорта, Харитон Прокофьевич постоянно нанимал дополнительную охрану в каждом крупном городе или опасном участке пути, нисколько не скупясь на расходы, ибо безопасность в дороге ценилась дороже любых денег.

* * *

Я продолжал внимательно рассматривать этого человека, который стоял передо мной, вытянувшись в струну с похвальной выдержкой. В его осанке сквозила истинная армейская дисциплина, хотя, справедливости ради, стоило бы назвать её скорее флотской выправкой — без тени обиды для морского офицера.

Мне всегда казалось, что выработать такую идеальную стать на палубах качающегося корабля куда сложнее, чем на плацу, да и вопрос о необходимости подобной строгой шагистики в море оставался открытым. К этому моменту я уже почти привык к удивительной особенности этого мира — к тому, что я регулярно встречаю людей-легенд.

Привык, что эти легенды зачастую сами того не осознают, что их имена уже имеют колоссальное значение для будущей истории Российской империи, что их деяния будут воспеваться потомками. Я, например, ещё в детстве зачитывался книгами про русских первооткрывателей, и имя Харитона Лаптева неоднократно мелькало на страницах популярных изданий. Я сам, в моих предыдущих жизнях, бывал на суровых, ледяных берегах моря, которое было названо в честь двух отважных братьев — Лаптевых. И теперь один из них, живой, стоял прямо передо мной, воплощением всех тех историй, которые я когда-то читал.

Но несмотря на все внутренние размышления, я — Император, и мне не подобает столь явно выражать подобные эмоции, тем более перед молодым человеком, которого я возношу по служебной лестнице с невиданной скоростью, словно он мне не просто верный подданный, но и близкий родственник. Этот достойный сын отечества, каким был Харитон Лаптев, заслуживал моего полного внимания, но и моего непреклонного авторитета.

— Господин капитан третьего ранга… — начал я, едва сдерживая улыбку от предвкушения его реакции.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я только лишь лейтенант, — неожиданно громко, с почти дерзкой прямотой, прервал меня Лаптев, его взгляд был по-прежнему тверд, хоть и выражал некоторое недоумение.

Я медленно поднялся со своего глубокого, мягкого кресла, позволяя ему ощутить всю мощь моего присутствия. Скользнул взглядом по наследнику российского престола, который сидел чуть в стороне, стараясь быть незаметным, но при этом неизменно присутствовал на почти каждой моей встрече, впитывая уроки государственного управления.

— Ты что, сукин сын, будешь мои слова подменять? — голос мой загудел, наполняя кабинет холодным металлом. — Если я сказал, что ты капитан третьего ранга, так оно и есть! Чин этот мы ввели во флоте совсем недавно, он равняется майорскому в армии. Ещё хоть слово скажешь против моей воли — разжалую в матросы, а все твои меха, всё золото, что у тебя есть, заберу в казну, и никаких выплат не дам! — грозно закончил я, не отводя взгляда от Лаптева, чье лицо теперь выражало неприкрытое изумление, смешанное с испугом.

Возможно, мой тон был бы и помягче, если бы мы беседовали наедине. Но именно сейчас было важно явить свою волю и решительность всем моим подданным, особенно тем, кто занимает высокие посты или присутствовал при разговоре.

Стоит мне только начать проявлять слабость, как это случилось с одним из героев, о котором я читал в прошлой жизни, и всё пойдет прахом. Ведь нет никакой гарантии, что этот герой, Лаптев, в данном варианте истории проявит свои лучшие качества сам по себе. Нередко ведь бывает так, что обстоятельства вынуждают человека героизировать, заставляя его меняться под давлением и раскрывать качества, о которых он