Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

МОЯ боль, не смей только себе ее забирать. Боль острая, жгучая, не дающая покоя ни днём, ни ночью. И если мы начнём копаться в том, что послужило его смерти, в причинах, что привели к такому страшному исходу… То вдруг, не приведи Господь, я могу увидеть и твоё невольное участие, ведь ты и те люди, которые были рядом с тобой, вы же все его против меня настроили.

Я начинал откровенно заводиться. Горькая обида, что десятилетиями тлела во мне, грозила вырваться наружу. Лёд в моём сердце, который я так долго и упорно наращивал вокруг себя, едва не превратился в нерушимую стену. Однако в этот самый момент, когда воздух вокруг нас стал густым от невысказанных претензий и старых ран, раздался звонкий, требовательный крик новорожденного парнишки.

Звук был настойчивый, проникал через закрытые двери, манил к себе, словно бы мифические сирены путешественников. Этот чистый, жизнеутверждающий звук, казалось, пронзил самые потаённые уголки души. Моё сердце, которое только начало леденеть от нахлынувших воспоминаний и злости, тут же обдало кипятком, и лёд моментально растаял, оставив лишь тёплую, живую пульсацию.

— Вот за него, — я рукой указал на двери, откуда был волшебный звук. — За него благодарю. И за Машу…

Я улыбнулся, и эта улыбка была искренней, словно солнце, пробившееся сквозь тучи. Я посмотрел на Евдокию, пытаясь донести до неё всю глубину своих изменившихся чувств.

— А может, Господь к тому нас и ввёл с тобой, через все эти испытания, через боль и потери, чтобы сейчас мы многое поняли и осознали благие дела, которые можем творить? Скольких жизней ты уже спасла своими умелыми руками, своим недюжинным упорством? Из ста двадцати детишек только одного потеряла. Это же дар Божий, Его печать!

Мы оба синхронно перекрестились на Красный угол, на иконы, перед которыми и я стоял на коленях и молился недавно, чтобы все прошло хорошо и все остались живыми и здоровыми. Сколько нервов было потрачено! И не зря.

— И я изменился, Евдокия, изменился до неузнаваемости. И тоже спас немало жизней, а ещё и державу нашу, под сенью Богородицы живущей, с колен поднял. И продолжаю.

Евдокия усмехнулась. Это была не прежняя её горькая гримаса, а настоящая, хоть и немного усталая улыбка. Полгода тому назад она ведь сама признавалась мне, что разучилась смеяться, что забыла, каково это — испытывать радость. И вот сейчас, когда в колыбели лежал мой сын, а вокруг витала аура новой жизни, её лицо озарилось этим непривычным, но таким долгожданным светом.

Я всегда верил, что любые беды человек может пережить, любые раны исцелить, если только он эту свою боль отпускает, гнев, обиду. Если постоянно кусать самого себя, терзаться сожалениями об утрате, если цепляться за старые обиды, то не то что улыбка никогда не придёт к тебе, но и жить ты перестаёшь. По сути, ты медленно умираешь сам.

Да ладно ты сам! Ну, когда ты перестаёшь жить, то словно сеешь без оглядки, бездумно разбрасываешь семена отчаяния, и всё это лишь прокладывает широкую, удобную дорогу для костлявой смерти, увлекая многих своих родных и близких в такое же беспросветное, безжизненное состояние.

Евдокия была некогда зла, и есть сейчас, я уверен, она всё ещё чувствует отголоски той абсолютной злости, той жгучей ненависти по отношению ко мне. Но то, что эта женщина, несмотря ни на что, спасла жизни уже немалых младенцев, сотням малышей помогла появиться на свет, и что она принимала роды у моей Маши, моей любимой жены, и приняла их достойно, профессионально, спасла и мать, и дитя, это должно было что-то изменить.

И всё же сильная она женщина. Духом своим сильна, ни разумом, ни образованием, тем более, но какой-то внутренней, первобытной мощью, способной противостоять и боли, и злости, и самой смерти. Может есть шанс нам все же поладить?

— Ну как, Дунька, как тебе внук наш? Умница? — спросил я, пытаясь перевести разговор на более тёплую, объединяющую тему, зная, что в этом младенце, появившемся на свет, она нашла для себя новую отраду.

Евдокия оторвала взгляд от меня, посмотрела на далёкую стену, словно видела там что-то только ей одной понятное, и ответила тихо, с нежностью, которой я не слышал в её голосе долгие годы:

— Лишь бы только здоровым был, окаянный, а так умница, какую ещё сыскать, да не найдёшь, как ни шукай. — Она погладила свои сложенные на фартуке руки, на её лице мелькнуло что-то близкое к умиротворению. — И ты его уже и сам балуешь. Понимаю, что так… Лешку не вернешь, вины свои не закопаешь, а излишней лаской подпортишь будущего императора.

Гляди-ка, уже и нравоучает! Сильная она… А как прогоняла же меня с родильной комнаты, когда Маша рожала! Словно разъярённая львица, тряпкой хлестала, едва ли не метлой замахивалась, пытаясь выставить вон, а я не уходил. Упёрся, как баран, и стоял.

Впрочем, и лично роды я не принимал, находился рядом, прижав к себе дрожащую Машу, и следил за тем, чтобы Евдокия действительно чего дурного не учудила. Старые страхи и предубеждения были сильны. С нее бы стало, чтобы убить мою любимую. Но любовь к Богу и к жизни оказался сильнее, чем ненависть. Потому мы и можем сейчас разговаривать.

Да и нужно было бы понимать мне, насколько профессионалами становятся те, кто хорошо отучился в школе повитух. Их умения, их опыт были куда глубже, чем мои теоретические познания. Евдокия там настоятельница, что-то вроде бы директрисы. Придется немного ей поменять статус. Опыт такого учебного заведения — отличный. Но расширять подготовку медиков нужно. Уже в голове родился проект преобразований в этой области.

В прошлой жизни мне не приходилось быть на родах, знал только в теории, что и как должно происходить, читал об этом в книгах, но никогда не видел воочию. И признаться, в какой-то момент меня немного даже повело, стало кружиться голова от вида крови, от криков, от напряжения. Я взял себя в руки, сжал зубы, но не отпускал жёсткие, цепкие ладони своей любимой женщины, чувствуя в них спасительный якорь в этом бушующем океане рождения.

— Сейчас возьму и пойду к ней. Чего не пущаешь? — прервал я рассказ Евдокии о том, как она впечатлена нашим общим внуком, который для неё уже стал не просто отрадой, а смыслом, и они виделись с ним, казалось, чаще, чем в два раза на месяц.

Моё сердце рвалось к Маше, к тому чуду, что она подарила нам обоим.

— Но нужно же бабу привести в порядок! Кровь смыть, обмыть её… Сам же ты