Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— Смотри, Андрей Иванович, дело серьёзное. Никаких осложнений в этом я не потерплю, — сказал я Остерману, давая понять, что к организации этого праздника я отношусь со всей серьёзностью. Он лишь коротко кивнул, что означало: «Будет исполнено, государь».

Затем я обратился уже к Блюментросту, которого в последние дни я везде с собой таскал, даже не знаю зачем. Может, так, чтобы доброе слово сказал, подтвердил, что с Машей все хорошо и сложностей нет? И он, между прочим, как неплохой психолог, находил эти самые слова, хотя, наверное, патриарх был бы в этом отношении мне куда как более сподручным.

Блюментрост откровенно подрёмывал в карете, потому когда я к нему обратился, то имел вид шальной и придурковатый. Ну, как по легенде я и должен любить, хотя на самом деле уверенности в том, что Пётр Великий так говорил, у меня нету даже здесь, в этом времени.

— Слушай меня, академик… Учреждать большой медицинский институт нужно, ну, или пусть будет называться академией. И вот эта повивальная школа в академии-то и должна быть как одним из самых больших факультетов… Жду от тебя предложений и очень скоро, чтобы к следующему году мы всё это уже наладили. Чтобы не только акушерки, а настоящие лекари, и не только для баб! Факультет с не менее чем тремя десятками студентов нужен по борьбе с болезнями и составлению вакцин. Сам думай, потребности державы ты знаешь.

— Ваше императорское Величество, но у меня и так большая нагрузка! Мне же ещё и в университете читать, и своих адьюнктов имею, которые ходят за мною, и их учить нужно… А ещё, государь, повысить бы мне жалование… — промямлил Блюментрост, продирая глаза.

Я рассмеялся, и первым, кто поддержал мой смех, был Макаров.

Просто кроме него никто из присутствующих и не знал о том, что Блюментрост уже дважды прибегал ко мне и рассказывал о том, что его хотят вербовать, что не так ещё смешно на самом деле, и чем тут же стал заниматься Девиер. Но суть не в этом, а суть в том, что раз он честный, то, как полагал сам Блюментрост, жалование его должно быть в два раза больше, чем то, которую он сейчас получает. К слову сказать, у него тысяча сто пятнадцать рублей выходит со всех его должностей. И это примерно же столько же зарабатывает и генерал-губернатор Миних. На самом деле это очень большие деньги, огромные. А он хотел сразу в два раза повысить!

Ну я и… поколотил Блюментроста, чего уж там. Ибо неча наглеть. Весело поколотил, не кулаками, конечно, но словами, да взглядом своим, загнал его под кровать, напомнив, как он неплохо себя чувствовал в тот момент, в тот день, когда я появился в этом времени. Ему и без того хватало, а тут ещё и о прибавке!

— Хорошо… я могу освободить тебя от всех должностей и лишить чинов, раз так устаешь. Займешься своим здоровьем в отставке, — сказал я и вновь рассмеялся.

Уж больно выразительное лицо было у немца, такой испуг, выпученные глаза, что удержаться и не засмеяться не мог никто, даже и чаще всего хмурый Остерман.

— А ты, Андрей Иванович, — резко сменил я тон, снова обращаясь к Остерману, — что там за история у тебя такая с Румянцевым? И только не делай вид, что как будто бы ты не понял, о чём я тебя сейчас спрашиваю. Ты же помнишь, что когда-то случилось с Андреем Ивановичем Ушаковым, который пробовал слишком много хитрить, обманывать и вести свою политику?

Остерман, было видно, как проглотил ком в горле. И это, между прочим, меня сильно насторожило.

Не удумал ли этот старый лис, что ещё год-другой, и я захочу его сменить на кого-то более молодого и дерзкого? Ну, или в целом сменить, потому как это нужно делать, и у самой верхушки власти долгое время одни и те же люди не должны находиться, ну, если только не государь.

Чует он моё настроение… Сделал зарубку себе в голове, что это нужно будет обязательно обдумать и тщательным образом дать распоряжение, чтобы Дивьер проследил все контакты хитрого канцлера. И то, что он в моё отсутствие пробовал обхаживать наследника… Хотя там всё же больше отметился Бестужев.

Как говорится, если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят.

Вечером гвардейские батальоны, которые оставались в столице, были подняты все по тревоге. Нет, не потому что что-то случилось и на нас вдруг напали, или что военные споры, или я учения придумал.

И распоряжение было не моё, а Миниха. Этот незаменимый человек вернулся с Малороссии и рапортовал мне, что пороги взорваны и что первые гружёные деревом и продовольствием корабли стали успешно ходить по Днепру.

Петербургский генерал-губернатор опасался массовых загулов. Так что гвардия сейчас будет не пить за здоровье сына императора, рождённого только сегодня, а следить, как будут это делать другие, чтобы пресекать поползновения любых дебоширов.

На радость людям все таверны и два ресторана Петербурга, а за последний год питейных заведений в столице увеличилось аж наполовину, выкатывали бочки с пивом, мёдом. Несмотря на дождь, уже горели костры, над которыми были сконструированы вертелы. Там свиньи и полутуши коров будут жариться для того, чтобы накормить всех мясом.

Вот с хлебом вышла некоторая проблема. Для повседневной жизни Петербурга хватало хлеба, а вот для того, чтобы есть его от пуза, не считаясь с тратами, такое позволить себе не могли. А то зерно, что на складах в порту сушится — все зафрактовано на продажу. Так что мясо будут есть с овсяной и ячменной кашами, и думаю, что народ и этому будет более чем благодарен. Тем более что подобного они уже давно не видели.

Я не зашёл в Зимний дворец, я туда ворвался по своей привычке, быстро шагая, гремя увесистым металлическим тростью. Вокруг меня приветствовали, поздравляли, народ предвкушал праздник.

А у меня так получается, что родился сын. И пусть я люблю всех своих родных как собственных детей и внуков, но это мой первый ребёнок за две жизни.

Константинополь.

10 октября 1726 года.

Султан Ахмед III, повелитель великой Османской империи, в последние месяцы не мог найти радости в жизни. Туман меланхолии окутал его душу, высасывая краски из некогда яркого мира. Уже не радовали ни угодливые улыбки, ни прихотливые танцы строптивых наложниц, чьи тела когда-то обещали забвение.

Обильная еда, обычно притуплявшая тревожное чувство, лишь на непродолжительное время отгоняла гнетущую тяжесть, оставляя после себя лишь пресную пустоту и тяжесть в желудке. Даже знаменитые